К этому вопросу я планировала вернуться уже сегодня после аукциона. Прежде чем мы сядем в самолёт, между мной и Габриэлем Эттвудом не должно остаться ни единого секрета. Иначе я просто сойду с ума.
Размах мероприятия по-настоящему потрясал. Ужин в доме Пьера Бенетта теперь напоминал, скорее, небольшую вечеринку старых знакомых за пивом и чипсами.
Все залы закрыли, а другие экспонаты охраняли по десять человек у каждого входа. Впрочем, лица прибывших на аукцион не выражали особой страсти или интереса. Они даже не смотрели по сторонам, словно по указке двигаясь чётко в направлении места проведения торгов.
Общая масса была одета в дорогие наряды от кутюр. Присутствовали и представители мусульманских республик, облачённые в белые платья – кандуры. Судя по количеству охраны рядом с каждым из них, я могла лишь предположить, насколько бедным мой отец мог показаться на их фоне.
В центральном холле атмосфера стала оживлённее. Тут предлагали шампанское и чёрную икру, которую набирали в тарелку огромным черпаком.
Когда Робинса снова утащили в центр внимания, я засунула в рот устрицу и оглянулась.
– Солнышко, – в самое ухо крикнул Дориан и рассмеялся, когда я подавилась раковиной, едва не скончавшись на месте от удушья.
Сегодня он надел смокинг, а обычно взлохмаченные кудрявые волосы аккуратно уложил гелем. Под шеей красовалась зелёная бабочка, очень жутко сочетающаяся с насыщенным цветом глаз.
– Ты придурок. – Я проглотила устрицу, а потом, прикрыв рот рукой, достала раковину и бросила на поднос. – Я чуть не умерла.
– А ты жуй меньше.
– Не заглядывай мне в рот. Где Габриэль?
– Во рту.
– В смысле?
Прежде чем я решила, что не хочу слышать ответ, Дориан ехидно ухмыльнулся, а затем кивнул подбородком мне за спину, приглашая воочию оценить всю тонкость шутки.
В ослепительно чёрном смокинге, идеально сидящем по плечам и крепким бёдрам, Эттвуд походил на… я не могла подобрать достойное сравнение. Он выглядел чертовски опасно прекрасным.
Намеренно лениво, даже с лёгким пафосом, он скупо здоровался с теми, кто провожал его заинтересованными взглядами. Двигался плавно, казалось, лакированными ботинками вовсе не касаясь пола. Он словно парил над этим бренным миром, чувствуя себя его хозяином.
Око стало принадлежать ему ещё до того, как он приехал в Париж. В этом у меня больше не осталось никаких сомнений. Всё, чего хотел Эттвуд, могло принадлежать только ему и никому больше.
А потом главная звезда пошлой шутки Дориана про минет громко чихнула, разрушив странный транс, в котором я очутилась. Худощавая блондинка в роскошном чёрном платье повисла на локте Эттвуда, что-то кокетливо бормоча ему в подбородок.
– Кто это? – пытаясь совладать с дергающимся глазом, я проморгалась и уставилась на Дориана.
«Я не ревную. Я не ревную», – мысленно уговаривала себя.
– Даже имени не знаю, Габриэль, уверен, тоже. Но сосёт она…
Я сжала бокал, на секунду подумав о том, чтобы разбить его, а осколок всадить Дориану в глаз.
– Избавь меня от подробностей ваших оргий.
Его лицо вытянулось от изумления.
– Ради богов, Ришар, да ты покраснела. Приревновала нашего красавчика?
Нет. Лучше взять столовый нож. Войдёт глубже, да и сама не поранюсь.
– Я никого не ревную, заткнись.
– Ревнуешь, не увиливай, – произнёс он чуть громче положенного, но мне показалось, что прокричал в рупор.
Внутри всё вспыхнуло от накатившей ярости. Слишком давно я не испытывала это опьяняющее, абсолютно саморазрушающее чувство. Ревность. Боги, я сгорала от возмущения, и лишь от одной мысли о причине такой реакции меня затошнило от ужаса.
Я ведь не могла в него влюбиться. Чёрт.
– Дамы и господа, – микрофон на подиуме зашипел, и все тут же обернулись на ведущего торгов, – прошу занять места. Аукцион начнётся через десять минут.
Отличительной особенностью предстоящих торгов было то, что увеличивать ставку каждый кандидат мог не больше пяти раз. В первую очередь это сделали, чтобы сразу начать игру по-крупному. Естественным последствием ограничения стало то, что каждое заинтересованное лицо представляло как минимум от трёх до пяти человек. Это, конечно, запрещалось правилами, но… кого они волновали?
Уж точно не Пьера Бенетта. Я даже не сразу его заметила, таким понурым он выглядел. Обычно статный и громкий, старик о чём-то тихо перешёптывался с одним из джентльменов в первом ряду. Периодически он украдкой оглядывался, посматривая на Эттвуда, и каждый раз его лицо начинало сереть с новой силой.
Что ж, в вопросе, как вызывать тихий ужас, Габриэль определённо являлся специалистом.