Он оттолкнул меня от Эттвуда, и я упала, следом за собой потащив целый ряд стульев. Будучи ниже Габриэля на целую голову, Бенетт подпрыгнул и вцепился в его шею обеими руками.
Происходящее дальше напоминало сцену из дешёвого индийского блокбастера.
Габриэль, несмотря на недюжинную физическую силу, всё ещё оставался человеком. Оступившись, он начал падать, пока Бенетт продолжал его душить. Я сидела на полу и дула на поцарапанную коленку, пытаясь разобраться, какую правду такой ценой старается защитить Пьер. Алекс, ведущий, сам распорядитель торгов и главный директор Лувра рванули разнимать дерущихся. На пути к победе помешала лишь нога. Нога Пьера Бенетта. Он дёрнул ей, попав директору прямо по…
– Тварь! Тварь! – как не в себе орал Пьер.
За одну секунду из забавного старикашки, который на каждый мой день рождения дарил одинаковые бриллиантовые серёжки, он превратился в настоящую, даже немного мускулистую машину для убийств. Сопли и слёзы смешались с другими жидкостями, что выделяло его лицо. Кажется, Эттвуд вмазал ему по роже, и из носа Бенетта пошла кровь.
Охрана влетела в зал с небольшим опозданием. Замминистра ликвидировали секундой ранее, один раз ударив его бутылкой шампанского по затылку. Это сделал Алекс, испуганно замерев, когда тот закашлялся и обмяк.
– Ты как? – с искренним беспокойством тут же поинтересовался он.
– Порядок, – отозвалась я, не сводя взгляд с Эттвуда.
Поднялась такая суматоха, что я даже не сразу заметила Вивиан и Дориана. Просто сидела и таращилась перед собой, боясь представить, сколько дерьма ещё способна вынести. Для полной чаши оставалось только узнать, что я беременна, а у кого-то из присутствующих неизлечимая стадия рака.
И тут Габриэль подозвал Вивиан и велел ей:
– Отдай Анике все бумаги. Пускай она решает их судьбу.
Вивиан покорно запустила руку в сумку, извлекла наружу толстенную кипу и протянула её мне.
Все вокруг бегали, кричали, суетились, но для меня время словно замерло. Там, на этих бумагах, хранилось то, что навсегда изменило не только мою жизнь, но и меня саму как личность.
XXV
Частный джет Эттвуда вылетел из международного аэропорта Шарль де Голля в одиннадцать часов утра следующего дня. На борту находились одна стюардесса, ящик вина, бумажный пакет из «Макдоналдса» и я.
Александр Робинс, его сын и Чарли вылетели тремя часами ранее более бюджетным рейсом. Мама оказалась менее принципиальной, с радостью приняв от Габриэля подарок в качестве билета в бизнес-класс. Дориан и Вивиан летели вместе с ней.
– Madame, – стюардесса легонько тронула меня за плечо, – чай? Кофе?
– Вино? – Габриэль приспустил книгу, которую начал читать ещё в аэропорту.
Я так и не услышала внятного объяснения, почему он настоял на том, чтобы мы летели вдвоём, но была благодарна ему. В последнее время мне начинало казаться, что пространство вокруг только и делает, что сужается. Событий, людей… всего стало слишком. Я не могла послушать тишину даже ночью, поэтому через две минуты после взлёта испытала долгожданное расслабление.
– Воды, – попросила я, безжизненным взглядом уставившись в иллюминатор. Вспомнила о том, чем закончился вчерашний аукцион, и поспешила одуматься: – Двойной виски со льдом. Тройной.
– Так не пойдёт, Ришар. – Эттвуд со вздохом захлопнул книгу. – Поговори со мной.
– О чём? – Прижав нос к стеклу, я наблюдала за проплывающими мимо облаками. – О том, что мой отец продавал людей террористам? О, или о том, что я потомок какого-то древнего культа и уже не медленно, а очень даже быстро еду крышей? Хотя нет, мы ещё не до конца разобрались с тем, что я паршивая изменщица. К тому же меня уволили с работы. Так, к слову.
Я не помнила, как попала в квартиру Эттвуда, и на этот раз причина такого состояния была… мирская. Меня затянуло в транс, но в нём не было призраков или дюн. В нем присутствовали только я и мой отец.
– Эй! – Габриэль поправил брюки, сел на стуле напротив и, сложив руки на коленях, уставился на меня.
Сырость после дождя смешалась с малиновым закатом. Лёгкая морось и прохлада разогнали людей по домам раньше обычного, а те, кто только проснулся, старались как можно быстрее добраться до пункта назначения. Париж погрузился в несвойственное ему безмолвие.
Я забилась в угол студии, укутанная в плед. Рядом на журнальном столике стыл чёрный кофе и лежали бумаги.
Эттвуд терпеливо ждал, когда я сама решусь заговорить. Его не пугали мои слёзы и тихий скулёж.