Белые кроссовки на треть стали красными. Кровь всё текла и текла откуда-то спереди, и в какой-то момент начала темнеть. Я подумала, что всё дело в температуре и её свёртываемости, но тут Габриэль сказал:
– Здесь нет крови. Он, кажется, свернул себе шею.
– Габриэль.
Однако мой голос поглотила абсолютная тишина. Не осталось ни звуков, ни движений. Люди замерли в тех позах, в которых я их запомнила. Единственным, что продолжало двигаться под моими ладонями, была грудь Эттвуда.
Несколько секунд ничего не происходило. Песчаная буря, которая накрывала город, медленно сгущалась и собиралась вокруг нас, а потом там, где предположительно погиб мужчина, началось какое-то движение.
– Ты это тоже видишь?
– Да, – коротко отозвался Габриэль, прижав меня к себе. – Только не бойся, Аника. Не бойся того, что сейчас увидишь.
Мир, в котором мы существовали, просто не предусматривал то, что стало происходить дальше, и я впервые чётко осознала: это не потустороннее проникает в реальность, это я проваливаюсь туда. Чем бы это туда ни было.
Мужчина, которого, полагаю, уже признали мёртвым, поднялся из-за машины и в полном смятении завертел головой. Эттвуд не ошибся: у него была сломана шея. Кости порвали кожу в двух местах.
Дыхание Габриэля участилось, но он контролировал себя. Намного лучше, чем я. Без его поддержки я бы вряд ли по-прежнему стояла на ногах. Куда привлекательнее выглядело улечься посреди дороги, сложить на груди руки и ждать, пока движение восстановится и замерший в паре метров от светофора грузовик поедет дальше.
– Помнишь, я говорил тебе не бояться призраков?
– Но потом ты забрал свои слова обратно.
– Нет, не забирал. Есть разные призраки. Те, которые умерли недавно, вроде этого мужчины, безобидны и просто хотят понять, что им делать дальше. Они хотят…
– Домой, – пробормотала я, наблюдая за тем, как мужчина оглядывается в стремлении разобраться, что случилось.
– Да, – Габриэль слабо кивнул, тоже за ним приглядывая. – Но есть те, которые слоняются по земле уже не первое тысячелетие. Маат не просто заперла богов, она закрыла и спрятала ключи от врат Дуата от мёртвых, которые должны уходить туда после смерти. Их миллиарды, Ришар. И самые старые из них безумно злы.
– Они тянутся ко мне, чувствуя, что я могу помочь им найти упокоение…
– И встретить суд Анубиса.
– Но почему ты тоже их видишь?
Мужчина, до этого слишком потрясённый собственной смертью, вдруг заметил нас и в изумлении раскрыл рот. Сделал шаг навстречу, но снова изумился, словно тень пройдя сквозь капот машины.
Я подняла голову и посмотрела на Габриэля. Солнце, которое еле-еле пробивалось сквозь песчаное облако, коснулось его подбородка и, поднявшись выше, отразилось в глазах. Он не зажмурился, и впервые я догадалась, почему. Резко почерневшие белки глаз поглотили весь свет.
Наверное, мне следовало удивиться или испугаться, но я не почувствовала ничего из этого. Единственным действительно пугающим событием стало принятие факта, что я полностью ему доверяю.
Я доверяла тому, кто без конца только и делал, что врал. Но… что случилось бы, поведай он при нашем первом знакомстве о том, что творили мой отец и Пьер? В лучшем случае я бы просто не поверила, в худшем – сошла с ума.
Что случилось бы, расскажи он о Маат и культе немногим раньше? При лучшем и худшем раскладе я бы сбежала от него на другой конец мира, всерьёз озаботившись тем, что слабоумие передаётся воздушно-капельным путём.
Габриэль Эттвуд бесконечно врал, вместе с этим подбирая правильный момент для правды. Призраки, кошмары, легенды о мёртвых – все это по-прежнему пугало меня, но уже не так, как прежде. Я не замирала в тупом ужасе. Я анализировала, пыталась понять, чтобы воспользоваться этим и идти дальше. Бороться.
Именно поэтому текущий момент стал самым своевременным для правды. Именно поэтому полностью чёрные глаза Габриэля не вызвали во мне приступ паники.
– Твой род присягнул Маат и поклялся хранить ключи от Дуата. – Из-за того, что зрачки Габриэля теперь сливались с почерневшими белками, я не могла понять природу взгляда, которым он меня изучал. – Но были и те, кого такое положение дел не устроило. Существовал другой культ, другой род, поклявшийся богам, что освободит их, и мёртвые обретут покой. Это, – он указал на свои глаза, – знак того, кому я принадлежу и ради чего живу.
XXVI
Мы договорились никому не рассказывать о случившемся, а также о том, кем я и Габриэль в действительности являлись. Во-первых, посчитали, что так безопаснее. Я всерьёз задумалась о том, что маме и остальным лучше бы вернуться во Францию. Что бы ни случилось и чем бы всё ни закончилось, заселившись в отель и оставшись наедине со своими мыслями, я поняла, почему Габриэль так интересовался тем, не почувствовала ли я что-то.