– Инглиш? – прокричал он.
Меня едва не вывернуло от неприятного запаха его тела, но это сработало: в голове перестали шептаться. Все вычислительные мощности моего тела сосредоточились на том, как бы отделаться от придурка.
– Отвали, – на французском рявкнула я, намереваясь шагнуть туда, откуда пришла.
– О, бонжур мадам, – заулыбался он, прижимаясь плотнее. – Я чуть-чуть говорить по-французски.
– Я за тебя безумно рада, – уже на английском ответила я, толкая его в грудь.
Путь обратно к столику оказался отрезан. Слишком много людей. Толпа отнесла меня очень далеко. Развернувшись, я заметила табличку с обозначением туалета. Обдаться холодной водой мне бы сейчас не помешало. Точно не помешало.
А вот то, что меня потянули за шею и почти приподняли за кофту над землёй, словно котёнка за шиворот, мне помешало. С губ почти слетело проклятье, но тут я обернулась и обнаружила крайне недовольного ситуацией Эттвуда.
– Я первый к ней подкатил, – возмутился тот, чьи пальцы ещё тыкали меня в живот.
– И последний, – скучающе бросил Габриэль и опустил руку вниз.
Мужик взвизгнул, резко отпрянув и прижав сжатый кулак к груди.
– Ты мне палец сломал, урод, – зашипел он, но уже в спину Эттвуда, который за шиворот тащил меня обратно к столу.
Я отлучилась на танцы всего минут на пять. Буквально источающий ехидство Дориан поинтересовался:
– Натанцевалась?
– Вполне, – буркнула я, слегка обижаясь, но всё же испытывая к Габриэлю благодарность за спасение.
Народ снова отвлекся на обсуждение Аманды, позволив мне немного прийти в себя. К тому моменту, как у нашего столика материализовался грузный низкорослый мужчина в приличном костюме, но в забавных туфлях и с огромной золотой цепью на шее, я успела набраться до неприличия.
– Американцы? – первым делом осведомился он, когда Робинс вскочил и широко улыбнулся, протягивая руку.
– Англичане, – лениво приподняв палец, поправил Габриэль.
– Французы, – поперхнувшись коктейлем, промычала я.
– Дахи, сириец, – на английском со свойственным этому региону акцентом горделиво ответил мужчина лет сорока. Усевшись за наш столик и сложив перед собой руки, спросил: – Чем могу помочь?
Аарон присоединился к нам, втиснувшись между мной и Дорианом, за что я была ему премного благодарна, всё ещё косо поглядывая на парня.
Вопрос встал ребром. Совсем недавно я убедилась, что мои видения вовсе не параноидальный бред. То, что в моей голове произошло с Дорианом, имело какой-то смысл. Во всём, что я видела и слышала, теперь был смысл. И это пугало даже больше, чем гипотетическая возможность загреметь в больницу.
– Сто пятьдесят тысяч, – сказал Дахи.
– Сколько? – От удивления у Робинса слетели очки. – Сто пятьдесят тысяч за дневник?
– А ты сколько хотел? – фыркнул Дахи. – Вещи бывших пациентов не на входе валяются, а убраны в архив. Сто пятьдесят тысяч.
Габриэль молчал, с довольной улыбкой наблюдая за тем, как покрасневший от возмущения Алекс старается спасти его деньги.
– Пять тысяч максимум, – заявил Робинс.
– Правда, Дахи, ты что, с ума сошёл? – вклинился Аарон.
– Я с ума сошёл? Да что мне с вашими пятью тысячами делать? Задницу себе подтереть?
– Вот тебе и страна третьего мира, – проворчал Алекс, в три глотка осушая стакан с виски. – Ты готов ему столько заплатить?
Эттвуд соизволил отпустить свой стакан и вступить в разговор. Положив локти на колени и сомкнув у носа ладони, он прищурился. Даже Дахи, до этого напористый и наглый, слегка стушевавшись, потянулся за водой.
– Сто пятьдесят тысяч, и в течение этой недели дневник Аманды будет передан нам лично в руки?
– Ты не согласишься! – опешил Робинс.
– Всё так. Мои люди знают своё дело.
– Тогда по рукам, – протягивая мужчине ладонь, улыбнулся Габриэль.
– Да за эти деньги… – продолжал причитать Алекс, когда Эттвуд достал кошелёк и принялся отсчитывать доллары.
Пока я силилась понять, как в таком маленьком кошельке может уместиться сто пятьдесят тысяч долларов, Габриэль извлёк его содержимое и скрутил в не очень-то и толстый рулончик.
– Здесь пять тысяч долларов, это немного больше, чем ты хочешь.
Под изумлённый взгляд Робинса Дахи принял деньги и, чуть не поклонившись Габриэлю в ноги, пообещал сделать всё в лучшем виде, а затем удалился.
– Он хотел сто пятьдесят тысяч египетских фунтов, профессор. Расслабься, – ухмыльнулся Эттвуд.