Только вот монстра, которого я пустила в свои постель и сердце, не трогали ни мольбы, ни крики. Он смеялся, нарезая круги вокруг моего обмякшего, парализованного ужасом тела, и обжигал хриплым шёпотом:
– Честно говоря, я сильно испугался. Ушёл всего на одну ночь, а ты улизнула. Думал, опять всё вспомнила и побежала прыгать с моста, но нет. В этот раз всё должно сработать. В этот раз ты слишком слаба.
В видениях Аманды я чувствовала небольшие всплески силы, энергии. Чувствовала протест. Однако тело Аники Ришар оказалось безвольным, неспособным и неподготовленным для противостояния.
Я попробовала встать, но что-то помешало, вдруг обхватив мой подбородок.
В том, что держало меня рукой, сотканной из гниющей плоти и костей, едва ли можно было узнать человека. Он вышел из теней, приняв форму живого мертвеца, и с пугающей осмысленностью уставился на меня.
– Прошу, помоги нам.
Миллионы голосов вторили его воплям. Тело пронзила невыносимая боль, подобную которой я не испытывала прежде. Вся масса теней внезапно накинулась на меня, проходя сквозь… сквозь моё тело.
– Пусти нас! Пусти нас!
Крики: отчаянные и яростные. Души: чистые и грешные. Каждый, кто умер, но не смог обрести покой, проходил через меня, терзал меня, но я не находила в себе силы прекратить это.
– Пожалуйста, умоляю, остановитесь! – закричала я, и из горла хлынула кровь.
Эта невыносимая боль принадлежала не мне. Она принадлежала им. Каждому, кто проходил через моё тело. Каждому, кто вот уже какое тысячелетие страдал на земле, не зная, как обрести покой.
Габриэль смеялся, словно безумец. Он подхватил Око Гора, которое швырнул мне под ноги, и без каких-либо усилий растёр камень в ладонях, обращая его в пыль.
Я смотрела лишь на искрящийся в его руках кулон. Обычный кулон, который Аника Ришар носила на своей шее и теряла бессчётное количество раз. Побрякушка, купленная в антикварном магазине, всё это время была ключом, ответом и проклятием, за которым Габриэль охотился всю жизнь.
Всё это время я хранила Око Гора на своей шее. Какая ирония!
Кто-то тронул меня за плечо, на мгновение притупив сильную боль. Я обернулась, и мир вокруг погрузился во тьму. Остались лишь мы: я и маленькая девочка, сидевшая передо мной в такой же позе на коленях.
– Мисс, – она лучезарно улыбнулась, хотя во рту не наблюдалось зубов, – почему вы просто не поможете нам?
– Я не знаю как, – тяжело сглотнув, пробормотала я. – Я хочу тебе помочь, но не могу…
– Можете, мисс. – Девочка протянула крохотную ладошку и коснулась моей щеки. Я с трудом удержалась от желания отпрянуть, уловив трупную вонь, исходившую от её разлагающегося тела. – Вы всё можете, тётенька. Вы ведь…
Грубая рука Габриэля вырвала меня из тьмы, как паршивого котёнка из лужи дерьма. Он схватил меня за волосы на затылке и поднял с колен, разбирая на части озлобленным, полным ненависти взглядом.
Я не понимала. Я не помнила. Я ни черта не знала, но все они чего-то хотели от меня. Даже мой внутренний голос. Он не хотел, чтобы я поддавалась требованиям мёртвых. Но и не хотел рассказывать, как я могу всё это прекратить.
Не своим голосом я прошипела:
– Я не… открою…
– Нет? – Габриэль дёрнул меня так, что вырвал приличный пучок волос. – Неужели ты не хочешь, чтобы все эти несчастные обрели покой?
От него исходила та самая тёмная энергия, которую я почувствовала в нашу первую встречу, но помимо неё имелось что-то ещё. Что-то глубже ярости и ненависти в чёрных глазах.
– Аника… – Я упёрлась взглядом в знакомое лицо, и моё тело покинули все эмоции. Передо мной стоял Галиб Ришар. Мой отец. Мой мёртвый отец. – Пожалуйста, – пробормотал он.
– Я не знаю как, – прошептала я и отвела глаза, не в силах на него смотреть.
– Знаешь, – рыкнул Габриэль. – Ты всё, сука, знаешь.
– Нет…
Галиб Ришар исчез. Я поняла это, когда перестала слышать печальные вздохи. Что-то новое предстало передо мной, и я вновь подняла глаза. Эттвуд отпустил меня, позволив рухнуть на землю.
– Алекс, нет, нет…
Я колотила землю, то врезаясь в неё кулаками, то раскрытыми ладонями, до хруста костей вонзая их в песок. Мне хотелось разорвать себя, искалечить тело. Я мечтала, чтобы физическая боль притупила то, что рвалось наружу: осознание. Я не осознавала, что Александр Робинс умер. Знала, но не осознавала, отвлекаясь на дикий рёв, который исходил из горла.
Алекс ничего не говорил. Он смотрел на своё тело, которое лежало чуть поодаль, и плакал. Бронзовые волосы прилипли к потному лбу. В блестящих от слёз серых глазах отражалось его собственное тело, и это было самое страшное, самое жуткое из того, что я видела, из того, что я сделала.