– Аника? А что…
– Мама?
– Аника?
– Мистер Эттвуд?
– Доктор Робинс?
Мы с Габриэлем синхронно сложили руки перед собой. Он, прикрывая ширинку, я – неприлично короткие и узкие шорты, облегающие женские прелести не в самом приличном свете.
– А вы что здесь делаете в пять утра?
– Мы были на танцах, – ответила мама, подтверждая своё алиби растрёпанной причёской и парой туфель в руках. – А ты и… а где Алекс?
– Разве он не был с тобой? – спросил Чарли.
Он выглядел смущённым и расстроенным одновременно. Смущён тем, что, судя по следам от помады на подбородке, сосался с моей недавно овдовевшей матерью. Причина расстройства крылась в том, что мужчина позади меня не был его сыном.
Агата Ришар сузила глаза, поймав меня на лжи. Теоретически, солгал, конечно, Эттвуд, но разве это оправдание?
– Ладно. – Я нахмурилась, поскольку никуда не денешься, всё равно придётся это сказать. – Габриэль помогал мне с переводом фразы…
– Той самой?
– Да, той самой.
– Помог?
– Помог.
– И что же она значит?
Ситуация складывалась в высшей степени странная.
– Она значит, что я прошу прощения. – Челюсть свело от осознания, что точка возврата пройдена.
– У кого? – Мама прикрыла рот руками.
– У своего отца.
Робинс-старший подошёл со спины, примкнув к внезапно образовавшемуся кругу. Я не заметила, как мы сбились в кучу, подозрительно перешёптываясь посреди улицы.
– Погодите, что это значит? – Доктор посмотрел на Эттвуда, что-то насвистывающего себе под нос. – Вы уверены?
– Предельно, – коротко ответил тот.
Мама, всё ещё зажимая рот, промычала сквозь пальцы:
– Господи, и что это… значит?
– Понятия не имею.
Я взглянула на Чарли Робинса, но тот тоже ничего не понял. Один Габриэль, раскачиваясь с носка на пятку, очевидно, о чём-то догадывался, но за каждое его слово теперь требовалось платить. И цена была высока. Попытка утаить от общества проблемы с рассудком с треском провалилась. Теперь как минимум шесть человек знали о том, что я что-то «вижу», а в Париже шесть означало весь город.
XIII
Я клевала носом, сохраняя маленькую щель между веками лишь благодаря туго затянутому хвосту на затылке. Нэнси, десятилетняя школьница из Шеффилда, Англия, активно и очень сумбурно тараторила зазубренный текст о влиянии французской революции на современный уклад общественной жизни. Мама сидела по другую сторону от экрана и караулила, когда я закончу занятие.
– Мам, – я немного прикрыла крышку ноутбука, – ты можешь выйти из моей комнаты? Я работаю.
– Никуда не выйду, пока ты мне всё не расскажешь.
– Я ничего тебе не расскажу, пока не закончу занятие.
– Я подожду.
– Ты можешь подождать за дверью. – Я махнула ногой, сгоняя её с кровати.
Спать хотелось жутко. Волосы, даже связанные в тугой хвост на затылке, активно благоухали блевотиной и парфюмом Эттвуда. Хотелось содрать их вместе со скальпом, но последний, полагаю, ещё мог пригодиться.
– Мисс Ришар, вы тут? – позвала Нэнси, заметив, что её пламенную речь слушает только мой подбородок.
– Что ты делала с Эттвудом ранним утром в таком виде?
– Секундочку, Нэнси. В комнату забралась крыса, rat, «т» в конце не читается.
Я отложила ноутбук. Собравшись с последними силами, вскочила на колени и бросилась на родительницу, чтобы спихнуть её на пол. Она сопротивлялась. Проявляла недюжинную силу и гибкость, избегая прямых попыток схватить себя за руку. Выгнувшись, словно кошка без костей, она гордо вскинула подбородок.
– А я говорила, что нужно ходить со мной на пилатес.
Запыхавшись, я села на постели и перевела дыхание.
– Тебя и в самом деле волнует только это? Что я делала с ним ранним утром? Ты хочешь поговорить об этом, а не о том, что спустя столько лет я наконец узнала смысл фразы, которую произношу в кошмарах?
– Хочешь поговорить о своих видениях?
Я закатила глаза и вернула маме недовольный взгляд.
– Мне ведь интересно! Ты никогда ничего не рассказываешь, и у меня ничего не спрашиваешь. Вот, например, тебе не интересно, как я провела вечер в компании доктора? – Она словно забыла о том, что оставалось кое-что важнее, глобальнее и страшнее. Иногда у меня возникала мысль, что под копной светлых волос на её голове прячется дыра, через которую протекает вся важная информация, задерживается же только бредятина на уровне инстинктов.
– Не интересно. Прямо сейчас меня интересует десятичасовой сон, горячий душ и литр куриного бульона.
– Как грубо, – скривив губы, обиженно ответила она. – Значит…