– Нет! – Всё, она меня довела. Не сдержав подкатывающую от пережитого истерику в голосе, я воскликнула: – Не спала я с ним! – Юридически. Ну и фактически, если не считать за физическую близость один мимолётный оргазм на его колене. – А теперь уходи.
– Ладно-ладно, – сдалась мама, заметив, как у меня задёргался правый глаз, – поговорим потом.
– Спасибо, – выдохнула я, уже готовясь к тому, чтобы закончить занятие и провалиться в недельную кому.
Моргнула всего на секунду, а когда открыла глаза, оказалось уже поздно. Агата Ришар одним резким движением подняла свою задницу, зацепив за платье застёжку от валяющейся на кровати подвески.
– Ой! – пискнула она, почувствовав, как что-то разорвалось. – Ой, Аника, ты зачем её тут бросила?
Вместо тысячи слов я шлёпнула себя ладонью по лицу. Получилось звонко и больно. То, что надо.
– Прости. – Мама сгребла то, что осталось от моего единственного украшения, себе в ладонь и добавила, закрывая дверь: – Я обязательно всё починю!
Урок со вторым учеником пришлось отменить. Кратко изложив детали выдуманного отравления и извинившись за то, что пропустила вчерашние занятия, я захлопнула ноутбук. А потом упала на кровать и широко раскинула руки. Щебет птиц и тёплое июньское солнце шли вразрез с кошками, что скребли на душе.
«Прости меня, отец» – вот и всё, что я сказала на его похоронах. Повторяла бессчётное количество раз, пока ему закрывали глаза. Повторяла, пока ему выпрямляли руки и подвязывали подбородок. Повторяла, пока мама, взяв на себя роль гассала, омывала его ноги и готовила к встрече с Аллахом. Повторяла, пока его тело одевали в саван. Повторяла, бросая в его могилу последнюю горсть земли.
Мама не знала, что отец играл на деньги. Никто не знал, пока я случайно не подслушала разговор с Пьером Беннетом, его ближайшим другом. Он попросил меня ничего не рассказывать маме и пообещал исправиться, а я, потребовав новую машину, согласилась сохранить его секрет.
Но что, если бы тогда я сообщила ей? Вдруг мама бы повлияла на него так, как умела влиять только она одна? Что, если это я… убила его?
Борясь с сонливостью, я таращилась в потолок. Хотелось прийти уже хоть к какому-нибудь умозаключению, но ни одно из них не подходило. Часть меня радовалась и надеялась, что всё это и в самом деле посттравматический стресс после потери близкого человека, другая же настойчиво протестовала и подкидывала всё новые и новые доказательства того, что ситуация складывалась совершенно иная.
Но… вдруг во всех этих видениях нет ничего сверхъестественного? Вдруг всё это время я просто мучила саму себя, винила в его смерти?
Я вскочила с кровати и стала бродить по комнате, то и дело спотыкаясь о разбросанные по полу вещи. Неряха. Я была самой настоящей неряхой, без посторонней помощи не способной поддерживать чистоту даже на десяти квадратных метрах.
С момента нашего с мамой переезда прошло полгода, а некоторые коробки с личными вещами так и остались неразобранными. Неуверенно на них покосившись, я обхватила себя руками, словно в попытке защититься.
Но от чего я хотела защититься все эти полгода? От кого?
Принять решение удалось не сразу. Я подняла одну коробку и поставила её на кровать, а потом залезла на подоконник и, закурив, ещё долго наблюдала за солнечными зайчиками, пляшущими вокруг надписи: «Галиб Ришар».
В глубине души я знала, что не виновна в его смерти. Это вовсе не я обанкротила семью, не я приставила дуло пистолета к его виску, не я оказалась настолько слабой, что не смогла найти причины жить дальше.
Только вот как развивались бы события, поступи я тогда иначе? Как поступил бы Галиб Ришар, если бы знал, что даже после случившегося его семья не отвернётся от него?
Одним резким, нетерпеливым движением я разорвала печать на коробке и уставилась на кипу бумаг. Юристы передали их нам после первого судебного заседания, но мы с мамой так ни разу и не открыли коробку.
– Мам…
Мы находились у здания суда. Декабрь выдался щедрым на дожди и в лучших традициях мелодрамы обильно поливал Париж. В затянутом серыми тучами небе то и дело громыхало, а я, мокрая и побледневшая, в дорогом пальто и с модной, но порядком растрепавшейся причёской, стояла на ступеньках и следила за тем, как мама спускается вниз.
Я не видела её лица. Она спрятала его от меня сразу после оглашения приговора нашей семье, а потом вышла из зала суда и бросилась прочь. Я едва поспевала за ней, держа в руках ту самую коробку с бумагами.
– Мам, постой!