С губ слетел стон.
Сразу два пальца беспрепятственно скользнули во влажную промежность, издав хлюпающий звук. Я задохнулась лишь от одного осознания, что Габриэль, пусть и не совсем тем образом, оказался внутри меня. Попыталась уравнять позиции, двигая рукой вдоль всё ещё увеличивающегося в размерах члена, но Эттвуд оттолкнул меня. Обхватил за талию и приподнял, чтобы задрать длинное платье, а затем, не снимая нижнее бельё, лишь отодвинув его в сторону, заставил расставить ноги шире и снова вошёл в меня двумя пальцами.
– Что ты делаешь? – едва слышно простонала я, в темноте лишившись зрения.
Большой палец лёг на самую чувствительную точку, и я подумала, что, вероятно, лучше Габриэля это ещё никто не делал. Даже я сама. Каждый толчок, каждое движение било прямо в цель, вызывая волны наслаждения по всему телу. Я попыталась оттолкнуть его, намереваясь получить больше, чем он собирался дать, но одной ладони Эттвуда хватило для того, чтобы сжать мои руки.
– Не дерись, – прошептал в распахнутый в стоне рот. – Тебе ведь нравится.
– Нет, – то ли вскрикнула, то ли икнула я. – Я хочу больше.
– Я знаю, но у нас нет времени, а я не умею быстро.
Зато я умела. Уткнувшись носом в предусмотрительно подставленное плечо, я замычала сквозь стиснутые губы. Копившееся так долго напряжение взорвалось внутри живота. Я знала, что Габриэль чувствовал, как я пульсирую на его пальцах… как сжимаю бёдра и его руку, испытав новый, уже слабее, взрыв наслаждения.
– Я сейчас лопну от самодовольства, – прошептал Эттвуд, когда я кончила в третий раз, самостоятельно подвигавшись на его пальцах. Чёрт бы побрал эти долбаные длинные пальцы.
– Ты заслужил, – сдавленно пробормотала в ответ, стараясь выровнять дыхание.
– Впервые с момента нашего знакомства я слышу комплимент, а не проклятие, Аника Ришар. Напомни мне почаще так делать.
Я хотела предложить ему подписать бессрочный контракт, невыполнение которого каралось бы смертью, но Габриэль извлёк из меня пальцы и влажный, пошлый звук повис между нами. Стянув меня со стола и поправив платье, он быстро застегнул ремень. Почти ничего не видя, я оперлась на его плечо.
– Чёрт, – вскрикнула я, в порыве страсти совсем забывшая о руке. И об очках. И о расплавленной двери. И о разговоре Пьера и Батлера, – ты сделал это, чтобы я заткнулась?
– Как ты могла так обо мне подумать? Я обожаю, когда ты засыпаешь меня вопросами.
Мы вышли в пустой коридор, и шум с первого этажа напомнил мне о случившемся. Я неосознанно сделала шаг назад, прячась за широкой мужской спиной. Прижимая сжатый, болезненно ноющий кулак к груди, осмотрела стены и пол. Никаких следов потустороннего. Ничего похожего на то, что осталось после видения на стенках туалетной кабинки в больнице. Только мы, пугающие своей красотой картины и длинный тёмный коридор, ведущий на празднество. Или на смерть.
Заметив, что я слегка отстала, Габриэль закатил глаза и поинтересовался:
– Ты идёшь?
– Я передумала. Пока ты не начнёшь отвечать на мои вопросы, я буду делать вид, что тебя не существует.
– Я сделал это не для того, чтобы ты заткнулась.
Но лжи в этом предложении звучало ровно столько же, сколько во мне злости и обиды. Он снова надел солнцезащитные очки. Игривая усмешка и доброе расположение духа, судя по всему, остались внутри меня. Вернув прежний, полный надменности оскал на своё законное место, Габриэль смотрел с нескрываемым раздражением. И это я ещё не видела его глаза.
– Да пошёл ты.
Пихнув его плечом, я размашисто зашагала вперёд. Алекс и Мэгги наверняка меня уже потеряли.
– Стой, – вдруг как-то напряжённо позвал Эттвуд, – там кто-то…
За следующим поворотом метрах в десяти от нас послышались шаги и приглушённые голоса, которые о чём-то перешёптывались. Прежде чем я успела подумать о крайней степени незаконности своего пребывания в рабочем крыле замминистра культуры Франции, урод по имени Габриэль Эттвуд сгрёб меня в охапку и впечатал в стену.
Я не планировала целоваться снова так скоро, но у меня, конечно же, как обычно не спрашивали. Зажевав мои ещё распухшие после сцены в кабинете губы, Габриэль приподнял край платья там, где начинался разрез, и запихнул под юбку стопку бумаг.
– Ты совсем с ума сошел? – зашипела я, пытаясь откусить ему язык.
Но он только увеличил напор. И лишь когда мы услышали сдавленное восклицание, Эттвуд, изобразив невероятное усилие над собой, оставил мой рот в покое. Мы одновременно повернули головы.
Пьер Бенетт с завитыми на концах седыми усами, которые заколыхались от удивления, и Батлер, чью фамилию я не помнила, стояли и изумлённо таращились на нас. Небольшая слесарная бригада топталась за их спинами, выражая меньше изумления и больше интереса к тому, чем я, на этот раз против своей воли, занималась с Эттвудом у стены.