Я перечитала последнее предложение несколько раз и снова принялась листать, припомнив, что уже встречала её имя. Маат.
«В своей двойной форме Мати, то есть богиня Маат Юга и Севера, являлась госпожой зала загробного суда. На суде Осириса в «Зале двух истин» Маат опускала на одну из чаш весов своё перо истины. На другую чашу помещалось сердце покойного (вот почему из всех внутренних органов только сердце оставалось в мумии). Если сердце оказывалось вровень или легче пера, значит, покойный вёл праведную жизнь и достоин благодатных полей Иалу. Если сердце перевешивало, то его сжирала Амат, и грешник навеки отправлялся в небытие».
Непонятно откуда взявшаяся мысль о том, что это очень мне подходит, так сильно напугала, что я захлопнула книгу и вскрикнула, увидев стоявшего надо мной Робинса.
– Твою мать, ты меня напугал, – едва не умерев от страха, выдохнула я.
С пятном от сока на рубашке профессор опустился на пол рядом и осмотрел разбросанные книги, которые, словно баррикада, защищали меня от внешнего мира. Откуда-то из глубины коридора донеслось:
– Пока, Аника.
– Пока, Мэгги, – ответила я, но уже после того, как дверь закрылась с обратной стороны.
Робинс вздохнул и виновато почесал затылок.
– Прости, что всё так странно получается.
– Ты сейчас о себе или обо мне?
Слабо улыбнувшись, он взял одну из книг и покрутил её в руках.
– Кажется, я о нас обоих. Я тут с женой и сыном, а ты…
– С кошмарами и видениями.
– Я не имел в виду…
– Все нормально, Алекс. У тебя жена, у меня – шиза.
Из открытых окон дуло прохладой и жизнью. Алекс поселился в неплохом районе, в котором даже имелось пару приличных кабаков. Именно они источали чудесный аромат веселья, напоминая о том, что в жизни, какой бы она ни была, всегда находилось местечко для «чуда».
Уж не знаю, куда подевался пресловутый ришаровский эгоизм, но, прикрыв глаза и прислушавшись к смеху и крикам, я больше не думала, что у меня одной на свете весьма крупные проблемы. Очевидно, у каждого, кто курил под окнами Робинса, и дальше, через дорогу, тянул водку из пластмассовой бутылки, стоя в очереди в бар, имелась парочка или даже больше.
Казалось, в этом и заключался смысл жизни. И люди, подобные Робинсу, на первый взгляд слишком обычные для того, чтобы водить дружбу с неприятностями, имели причину и возможности разделить печаль. Например…
– У вас с Эттвудом что-то есть? – резко выпалил Алекс, теребя в руках книгу.
Я прикрыла страницу с изображением Анубиса, рассудив, что ему ещё рано участвовать в подобных разговорах, и ответила, точнее, соврала:
– Ничего.
– Не подумай, пожалуйста, что я лезу не в своё дело, – нещадно краснея, принялся оправдываться Робинс, – просто мне показалось, будто ему… что-то известно. Больше, чем мне. Ты?..
– Да, я забыла тебе рассказать об этом, но я и Габриэль… мы теперь что-то вроде напарников. Это он перевёл…
– Перевёл?
Я подавилась осознанием того, что забыла сообщить Робинсу лично.
– Твой отец тебе ничего не рассказал?
– Нет, Аника. Мой отец… чёрт, ты узнала перевод?
Мы уставились друг на друга, удивлённо хлопая глазами. Я и в самом деле ему не рассказала… ничего. Александр Робинс не знал о случившемся в больнице, о том, что произошло пару дней назад в Лувре, не знал про клуб и договорённость с Эттвудом.
Моя босая нога со слегка приподнятым платьем лежала между нами. Робинс опустил голову и вытаращился на пораненную щиколотку, больше похожую на слепок в кабинете дантиста.
– Я хочу знать о том, кто укусил тебя за ногу.
В его взгляде плескалось ровно пополам ужаса и смятения. Он, словно мальчишка, которого не позвали на празднование дня рождения, растерянно блуждал по мне взглядом. Рубашка, свидетельница буйного характера единственного отпрыска, была слегка расстёгнута у шеи, добавляя Робинсу немного «воздуха». В остальном он выглядел зажатым и жутко неуверенным в том, что происходит между нами в эту самую секунду на этом самом, с закосом под персидский, ковре.
– В общем-то, Эттвуд владеет древним египетским…
– Я тоже.
– Нет, не тем, ещё более древним, – пробормотала я, закусив ноготь на большом пальце. – Архаичным.
– Нет, это исключено. Аника, я ведь объяснял тебе…
– Да-да, я всё помню, но…
– Ты поверила ему?
Я и правда поверила первому встречному, уж больно убедительным тот был.
– Поверила, потому что почувствовала нечто особенное, когда он сказал, что я… дословно он перевёл это как: «Прости меня, отец».