Я сидела с открытым ртом, пока в голове происходили тяжёлые вычислительные процессы, а затем, оборвав саму себя на середине мысли, схватила Алекса за ворот рубашки и притянула к себе.
XIX
Я проснулась посреди ночи, терзаемая сильной жаждой. Окно с видом на пустующую улицу, обволакиваемую преддверием рассвета, оставалось открытым. Тянуло утренней прохладой и ароматом булочек из пекарни под домом. Париж активно готовился к пробуждению, хоть и заснул всего на два или три часа.
Потерев глаза, первым делом я потянулась за телефоном. Мне снова снились кошмары, и они изменились. Стали ярче, громче, но в то же время уже не вызывали ужас, заставляющий вскакивать в холодном поту. Я словно стала частью мира, в который проваливалась по ночам. Возможно, именно поэтому к утру вспоминать сны стало труднее. В целях отслеживания динамики, мы с Алексом договорились, что я буду их записывать.
В заметках насчитывалось уже как минимум пятнадцать остросюжетных документалок. Пятнадцатое июля две тысячи двадцать третьего года. Я разблокировала телефон, чтобы записать ещё не выветрившиеся из головы обрывки.
– Тушканчик. – Человек, чьё лицо походило на смазанное пятно, отодвинул стул, помогая мне сесть.
В тёмной комнате царило оживление. Гремели ложки и тарелки. С другого конца стола прокричали:
– Давайте за стол.
Незнакомец позади подтолкнул меня, и я повалилась на пол. В ту же секунду перед носом возникло блюдо, накрытое большой серебряной крышкой. Пахло странно: чем-то кислым и сырым…
Я подняла голову, чтобы познакомиться с «родственничками», но как и в предыдущие разы вместо лиц увидела лишь смазанные пятна. Стены, на которых что-то висело, да и в целом весь интерьер, напоминали мазки разбавленной водой акварели. Всё вокруг пребывало в расфокусе. Стол и приборы, вдруг оказавшиеся в моих руках, – единственное, что я видела чётко.
– Тушканчик, почему ты не ешь? – Кто-то положил руку мне на плечо, но я ничего не почувствовала: ни холода, ни тепла его тела.
Кажется, мой рот сам улыбнулся в ответ на чьи-то слова, а потом я обратила внимание на блюдо. Сердце ещё пульсировало, когда руки помимо воли сжали вилку и нож и начали разрезать его. Под давлением горячая кровь хлынула в разные стороны, но вместо того, чтобы заорать или грохнуться в обморок от ужаса, я, похоже, снова улыбнулась…
Широкая, способная сплющить мою голову одним движением ладонь легла на плечо. Я, переваривавшая сон с занесённым над клавиатурой пальцем, едва не обделалась от ужаса.
– Что снилось? – с закрытыми глазами поинтересовался Алекс.
Наверное, я пробормотала нечто невразумительное, поскольку он приоткрыл один глаз, оценивая моё состояние.
– Снова?
Он имел в виду «снова сердце?». Сердца и тот, кто обзывал меня тушканчиком, превалировали в новой разновидности кошмаров. Всю прошлую неделю я и мой воображаемый родственник гуляли по тёмному, почти полностью лишённому красок лесу.
– Сколько до восхода? – спрашивала я, языком перекатывая во рту чёрную травинку.
– Совсем скоро, – отвечал размазанный силуэт, ориентируясь по часам.
Я легла на спину, и Робинс, с которым мы случайно начали встречаться, сграбастал меня в охапку, притягивая к голой, местами волосатой, но подтянутой груди. Уткнувшись носом в небольшое углубление у основания шеи, украшенное родимым пятном в форме почти идеального треугольника, я пробормотала:
– Вставать скоро. У меня занятия, надо купить маме подарок, а ещё меня наконец-то пустят к Кайле. Она вроде бы оклемалась, и её скоро выпишут из больницы.
В голове почти не осталось места для бытовых вопросов, лишь мысли о сердцах, братьях, и привкус крови во рту. Я бы не удивилась, если бы скоро и правда начала вскакивать в крови и чьих-то кишках.
– Точно, день рождения твоей мамы. У меня сегодня встреча с Пьером Бенеттом по поводу аукциона в пять часов. – Алекс посмотрел на меня так, как мужья обычно смотрели на жён, отпрашиваясь с друзьями в бар попить пива. – Могу опоздать.
Я ответила ему взглядом жены, которой резко приспичило навязаться на банкет вместе с мужем.
– Пьер Бенетт? Я хочу с тобой.
– Не думаю, что это хорошая идея, Аника. После твоего рассказа о… – оказалось, что огромный мозг Алекса мог вместить в себя абсолютно всё, кроме простого, довольно односложного слова «аноним».