И тогда он ударил снова, чтобы она не мучилась. Клинок вошёл в основание черепа, отозвавшись глухим треском, тут же подхваченным порывом бури…
Веки либо прилипли друг к другу, либо потяжелели на добрые пять кило, иначе я просто не могла найти причину, по которой всё слышала, но не могла раскрыть глаз или толком вдохнуть. Оставалось лишь надеяться, что прежде чем меня решат признать мёртвой, будет произведено вскрытие. Оказаться погребённой заживо – последнее из моих желаний.
Что-то металлическое лязгнуло у самого уха, и я рефлекторно вздрогнула. Подумала, что вздрогнула. На самом деле я продолжала неподвижно лежать, отчаянно умоляя губы разомкнуться, а глаза раскрыться. Тяжёлая поступь описала несколько размеренных шагов вокруг моего закаменевшего тела, и я закрутила головой. Подумала, что закрутила головой. На самом деле продолжала лежать.
Во рту что-то мешало, с каждой попыткой сделать вдох и расправить сморщившиеся от ужаса лёгкие проваливаясь глубже. Странный, немного землистый привкус. Я предприняла новую попытку сглотнуть или вдохнуть. Лишь стиснув между зубами маленькие, хрустящие песчинки, я поняла, что рот и горло забиты песком.
Рваными толчками, борясь с удушьем, тело само подпрыгивало на матрасе, но это был всего лишь рефлекс. Мозг и прочие прелести эволюции человека отказывались включаться в общую работу по спасению моей задницы из лап самой смерти.
Кто-то коснулся моего запястья, но слова, лишь отдалённо напоминающие человеческую речь, разбились о приступ паники. Я попыталась открыть рот, чтобы позвать на помощь, но вместо этого только проглотила пригоршню песка.
– Она ещё…
– Дай мне…
– Аника, дыши.
Всего на секунду, находясь на грани безумия, я искренне возмутилась. «Да я пытаюсь», – крутилось в голове, но губы не слушались. Тогда тот, чья рука держала моё запястье, вдруг крепко сжал подбородок. Придержав его с одной стороны и надавив на область под носом с другой, силой попытался раздвинуть челюсти, но они словно вросли друг в друга. Испугавшись, что лишусь всех зубов, я вспомнила цены на протезирование обеих челюстей во Франции.
– Идиот… – взревел другой, холодом и запахом ванили и табака ворвавшись в помещение. Послышался грохот, биение посуды. Слова стали разборчивее, и не все из них следовало слышать детям.
Словно тряпичную куклу, не способную держать шею и от того болтающую головой, меня встряхнули и положили обратно. Чувствительность постепенно возвращалась, и это не могло не радовать, а вот треск ткани на груди вызвал определённого рода вопросы…
Женская рука коснулась моего запястья. Похоже, она считала пульс.
– Скорее…
На этот раз, судя по тяжести и размеру, уже мужская рука легла поперёк моей груди и несколько раз надавила. Мне делали непрямой массаж сердца, но… зачем? Моё сердце билось. Я не сомневалась в этом.
Кожа на лице пылала, а грудь по-прежнему сотрясалась уже слабыми попытками лёгких заполучить себе хоть толику кислорода.
И тогда мой рот раскрылся. Песок тут же посыпался наружу, освобождая саднящее от боли горло. Какие-то комки, смешавшись со слюной и, боже, желудочным соком, выходили наружу с особым трудом.
Габриэль подхватил меня на руки, когда я, хаотично размахивая конечностями, попробовала встать. Повалившись к нему на колени, моё тело бессильно задрожало. В животе стало пустеть, и я немного расслабила мышцы, выплёвывая остатки наружу.
– Воды! – крикнул Эттвуд, убирая мокрые от пота волосы с моего лба. – Дыши, Аника, дыши.
Его дыхание стало глубже, и я последовала за ним, всем телом прижавшись к крепкой груди. Он словно дышал за нас двоих, поглаживая меня по спине. Я не стремилась посмотреть на выражение его лица. Во-первых, поскольку боялась, а во-вторых, всё равно ни черта не видела.
Когда Робинс присел рядом со мной на корточки, всем существом источая страх и напряжение, я испугалась его эмоций и вздрогнула, с новой силой вжимаясь в тело Габриэля.
Я не понимала, где нахожусь и что случилось. Единственно осязаемым оставался он. Тот, кто закрывал меня от всего мира и, словно дитя, баюкал в объятиях. Моя грудь была обнажена – это я почувствовала лишь пару минут спустя, нежной кожей зацепившись за одну из пуговиц на рубашке Эттвуда.
– Попей, – поразительно нежным тоном попросил он. В ответ моё тело отозвалось новым приступом, и тогда Габриэль приказал всем выйти.
Мы остались втроём: он, я и моё безумие. Эттвуд поднёс к моим губам стакан с водой, помог слегка запрокинуть голову. Одной рукой он придерживал волосы, чтобы они не мешали пить.
Боль в горле взорвалась с новой силой, когда вода принялась вымывать остатки песка. Я вспомнила, как однажды в детстве на большой скорости свалилась с самоката, пролетела вперёд несколько метров, сломав правую руку и до костей разодрав кожу на коленках. Примерно что-то подобное сейчас происходило с моим горлом.