Габриэль ничего не спрашивал. Он просто дышал, и в нём не ощущалось привычной надменности и бахвальства. На секунду я даже засомневалась, что передо мной сейчас именно он, и тогда Эттвуд сказал:
– Открой глаза, Аника. Всё прошло.
Хмыкнув с лёгкой нервозностью, я ответила:
– Песок.
– Нет никакого песка.
Глаза распахнулись сами собой. Осмелившись запрокинуть подбородок, я вдруг обнаружила, что мы находимся в моей комнате. Уходя, Робинс приглушил большой свет и оставил ночник. Тот упал на пол, и крышка в форме сферы раскололась на две части. Уцелевшее основание красными бликами подсвечивало пол, бросая на стены зловещие тени.
Я думала, что выплевала всю ливанскую пустыню, но на мне, на Эттвуде и на полу не заметила никаких следов.
– Но, я… я… – у меня отнялась речь. Снова и снова бормоча местоимение, я ощупывала себя руками. То, что заполняло рот вкусом земли, исчезло, оставив после себя лишь пересохший от ужаса язык.
– Аника, это был очередной кошмар, видение. С тобой всё хорошо. Ты просто застряла…
Застряла. Я бешено воззрилась на него, по-прежнему чувствуя слабые спазмы в желудке и горле. Нечто подобное не могло быть просто кошмаром.
– Я думала, что задохнусь.
– Ты и в самом деле задыхалась.
Слегка переместив меня, так, что пришлось раздвинуть ноги и прижаться к нему полностью, Эттвуд взял моё лицо в большие ладони и заставил посмотреть на него. Я сопротивлялась, поскольку не желала рыдать, глядя ему прямо в глаза, но он настоял, и мне пришлось. Испуганная, раскрасневшаяся, со стекающей по подбородку слюной и собравшимися под носом соплями, я смотрела в его тёмные, такие притягательные глаза и плакала.
– Я…
– Тише, – прошептал он и стиснул челюсть, когда моя слеза попала на его большой палец, который поглаживал щеку. Прежде чем я успела распробовать новую, странную эмоцию в его взгляде, Эттвуд прикрыл веки и повторил: – С тобой всё хорошо.
– Не хорошо. Не хорошо, Габриэль…
Он улыбнулся и посмотрел на мои губы, но я не думала о поцелуях.
– Я находилась в пустыне. Там были девушки и… какой-то ритуал. Они… они…
– Они клялись Маат в вечной верности, – закончил за меня Габриэль, и моё тело пронзило ужасом.
В маленькой гостиной, совмещённой с кухней, этим вечером было слишком людно. Мама сидела за столом и капала в кружку успокоительные. Робинс-старший заботливо поглаживал её по спине, искоса на меня поглядывая.
– Да, Пьер, – бормотала она в трубку, хлюпая носом, – с Аникой всё хорошо. С ней случается… а, Моника тебе уже говорила…
Глаза мамы расширились от удивления, и она уставилась на меня с немым «вот стерва».
Бенетт что-то ответил, и она посерела ещё сильнее.
– Какой кошмар. Бедная девушка. Я попрошу Анику не шастать по ночам в одиночку. Спасибо, что позвонил. – Сбросив трубку, уже нам добавила: – Впервые за полгода, старый трус.
– Что случилось?
– Нашли несколько мёртвых молодых девушек. – Мама принялась капать успокоительные с новой силой, а затем открутила флакон и одним движением вылила его. – Попросил меня предупредить тебя вести себя осторожнее. Беспокоится.
– В новостях об этом ни слова, – шёпотом подметил Чарли.
– Не хотят наводить панику.
Я вспомнила рыдавшую в приёмной женщину и её лицо, когда прокурор вышел из кабинета. Впрочем, действительно ли убийства в таком большом городе как Париж вызывали изумление? В этой комнате обходили стороной вопросы пострашнее и посерьёзнее.
Где-то между четырьмя и половиной пятого утра на маленькой газовой плите загудел чайник, врываясь в царившее между всеми молчаливое напряжение. Похоже, гремя кухонной утварью, там хозяйствовала Вивиан, одна из немногих, кто не лишился рассудка после случившегося.
Казалось, я всё ещё сплю. В ушах набатом гудел треск факелов и протяжный, скрипучий вопль пустыни, следом за которым шёл хруст двумя ударами клинка расколотого пополам черепа. Кем были те люди? Что случилось в том месте, и почему я стала невольным свидетелем тех событий?
По-прежнему ощущая тошнотворную сладость вина на искусанных от волнения губах, я подняла голову и посмотрела на Александра. На нём не было лица. Стоя у окна, он, словно безликая тень, смотрел сквозь физические материи в никуда и вместе с ногтем пережёвывал большой палец.