От нечего делать она забрела в кафе рядом с сувенирной давкой. Сидя над остывшей чашкой кофе, она читала вчерашнюю газету, которую нашла на столике. Пресса не обошла поселок вниманием, в газетах писали о "злосчастной шахте". Что ж, каждый, кто работал в Кумгилье, знал, что это недалеко от истины.
Она посмотрела в окно. Вокруг подъемника на площадке фуникулера суетились люди. Среди машин, съехавшихся к месту происшествия, выделялись две полицейские и "скорая помощь", стоявшая тут со вчерашнего дня. Группа мужчин у подъемника оживленно беседовала. Крутизна спуска усложняла им задачу, не позволяя использовать оборудование в полную силу.
Вздохнув, Фрэнсис снова подумала о возвращении домой. Нет, пожалуй, она повременит. Жалованье ей все еще платили, и, возможно, когда гидов будут рассчитывать, к последней выплате добавят премию, что-то вроде "позолоти ручку на прощанье". Так или иначе, атмосфера здесь оставалась удручающей, а густой туман, спустившийся с гор, ее не улучшал.
Она вспомнила Саймона, в последние дни его не было видно. Скорее всего, его не подпускают к шахтам. А ведь именно он выбрался наверх из чертовой ловушки и поднял тревогу. Все дело в том, что он им не нравится; Мэтисон боялся его, потому что он высказывал вслух то, что думали все.
Но это правда… в шахтах водятся привидения. Банальная фраза. Привидения — это нечто, вызывающее скорее интерес, чем отвращение. Однако внизу все было по-другому — полнейший ужас!
Она допила кофе, но продолжала сидеть, уставившись в окно. Как здесь чертовски скучно, нечем заняться, некуда пойти. Машины нет. Она могла либо вернуться в комнату, которую снимала в одиночку, либо остаться здесь. О второй чашке кофе противно было подумать. Лучше выйти прогуляться. Это наименьшее из зол, по крайней мере она будет на свежем воздухе, пусть даже в сырости и тумане. Фрэнсис не любила сидеть в четырех стенах.
Она поднялась и вышла на площадку для посадки в "шахтерский трамвайчик". Здесь не было ни души, миниатюрный поезд стоял неподвижно, кругом царило запустение. Наверное, так выглядела Кумгилья после того, как прекратилась добыча сланца, — пустота и заброшенность, будто люди ушли навсегда. Невдалеке слышался скрип работающего подъемника, звяканье цепи. В глубине души Фрэнсис была уверена, что никого не поднимут. Даже Артура Мэтисона, большого босса, чье слово было законом для Кумгильи.
Фрэнсис остановилась, сама не зная почему. Ей сделалось грустно. Не то чтобы ей когда-нибудь нравились эти вылазки под землю, с первого же дня она чувствовала себя там не в своей тарелке. Саймон Рэнкин был прав: внизу есть нечто такое, чего никто не сможет понять. Даже он.
Она подошла к поезду и заглянула в пустые вагоны. Ей почудились лица — возбужденные, любопытные, тревожные. "Леди и джентльмены, сейчас мы отправимся по маршруту, которым пользовались горняки в начале века. Имейте в виду, единственным источником света во время их работы была свеча, весь день они проводили почти в полной темноте". Уф! Ее передернуло.
Фрэнсис ступила на рельсы позади последнего вагона и взглянула в туннель. Чернота, ни единого огонька. Что ж, этого следовало ожидать; туннели освещались только с девяти утра до шести вечера, а в отсутствие туристов владельцы не станут жечь электричество попусту.
Вода монотонно капала с кровли. Она уже собралась повернуться и уйти, как вдруг услышала шум, слабый шорох, похожий на скрип башмаков, будто кто-то шел внизу. Вот он остановился. Ей показалось, что она слышит дыхание, как если бы этот кто-то в свою очередь прислушивался к ней. Она чуть не крикнула "есть там кто-нибудь?" — но это прозвучало бы глупо.
Замерев в ожидании, она говорила себе, что ей померещилось, наверное, это какое-нибудь мелкое животное шныряет в поисках пищи. Фрэнсис терпеть не могла крыс. Когда на экскурсиях замечала, как они шарахаются от света, она старалась не подавать виду, чтобы туристы ни о чем не догадались. Большинство людей боится крыс, поэтому надо делать вид, что в пещерах их нет.
Но там был человек! Теперь он шел быстрее, явно приближаясь. Фрэнсис пристально смотрела в туннель, любопытство взяло верх. Она должна узнать, кто это.
То была маленькая темноволосая девочка в домотканном льняном платьице, помятом и разорванном на боку. Она выглядела немного странно. Ей исполнилось не больше восьми-девяти лет, но выражение лица было не по возрасту взрослым, как у ребенка, пережившего войну и навсегда отмеченного этим опытом. Она обезоруживающе улыбалась и вовсе не казалась испуганной, хотя вышла из кромешной тьмы.