«Перевели» — хрипло смеюсь в ответ.
Глаз исчез. Шаги до конца коридора. Там телефон стоит. Пошел звонить. Разговора не слышу. Сейчас вернется проверять. Не расслабляемся. Вновь озабоченный взгляд на несколько секунд. Убежал. Все. Теперь вбираю энергию в себя. Нечего разбазаривать. Я хрупкая художница, девушка Маша. Но завернусь в одеяло с головой для антуража.
Брякнул глазок. Видят закутанную фигуру. Теперь две секунды, пока открывают дверь. Замок один, второй внизу, штырь с ручкой. Встаю.
«Полицай» в замешательстве, Еще двое озабоченно смотрят несколько секунд. «На выход». Пока стою в коридоре, шарят по камере. Там негде смотреть. Матрас на кровати только мой. Его скинули на пол и ощупали. Никого нет. Приглушенная ругань и оправдания. Особенно злится один, с майорскими погонами. Нюхает воздух от «полицая». Потом ко мне:
— Заходим. Вы одна здесь?
— Одна. Давно пора поднять в общую хату. Или библиотеку пришлите.
Ушли без ответа.
Хе-хе. Силы еще есть. После ужина жду. Крадется. По накатанной дорожке делаю тоже самое. Ушел. Возвращаются двое. Уже другой глаз заглядывает. Потом снова «Полицай». Держусь. «Ну и кто это?» — за дверью дебаты. «А ты мне не верил. Может, дыру проломили?» «Какая дыра? Со всех сторон хаты пустые». За майором не побежали.
— Как фамилия, — кричат через дверь.
— Горбачева Раиса, — скалюсь золотом в глаз, — курить дай.
Дверь гремит. Успеваю пересесть за стол, где пишу письмо.
— Добрый вечер, — на мой тоненький голосок не обращают внимания, — уже проверка? Выходить?
— Где цыганка? — неуверенно спрашивает «Полицай».
— Она улетела, но обещала вернуться, — не удержалась я, — кого вы все ищете? Скажите, вместе найдем, может. Или в общую хату поднимите? Давайте, согласна уже и на цыганок. По крайней мере, точно стучать не будут.
На сегодня хватит. Засыпаю под крики тюрьмы, довольная. У меня получается!
Утром встала до завтрака. Пока тихо, позанималась. «Полицай» смену сдавать будет. Вызвала слепок майора. Дешевый одеколон, стареющая жена-дура и заброшенные дети, отчетность на машинке, водка в заначке, больное ухо, резинка от трусов нарезает пузо. С цыганкой проще. Она как-то колоритней и жизнь у нее интересней. Ничего. Вдохнула энергию в образ. Галстук снят, кителя нет.
Глаз в волчке расширился. Я киваю головой. Потом развожу руками.
«Все из-за вас, уроды. Проспали побег» — охватываю руками голову.
«Полицай» никого не привел. И сам больше не пришел, решил скрыть. Ладно. Ему хватит. Буду отдыхать.
Днем неожиданно в решку заглядывает сморщенное лицо: «Библиотека».
— Здравствуйте, наконец-то.
— Я в карантин не хожу. Но выбирайте, — она выкладывает стопку рваных книг.
Взяла Даля «Избранное» и Льва Толстого «Воскресение».
А на следующий день решила потренировать отвод глаз — маскировку своего образа.
Перед проверкой села за стол. Воздух загустел. Я растворяюсь. Меня нет, и никогда не было. Я — часть этого воздуха, часть стола.
Проверка зашла. В недоумении постояли. «Перевели, что-ли? Почему не указали?».
Через пятнадцать минут бегут. Майор впереди.
Удержать мысль тоже силы нужны. Есть менее затратные способы, но мне интересен такой.
Чуть не задели меня, когда полезли на скамью в окно смотреть. Моя сумка и матрас на середине камеры. Ругаются. Но я не слышу. Нет меня. Через десять минут утихло. Прихожу в себя. Поставила кружку с водой на чай кипятить. Через полчаса в камеру заходит делегация с черной приземистой немецкой овчаркой.
— Здравствуйте. Ой, собачка!
— Да что тут происходит! — орет майор, — Где ты была?!
— Очень глупая шутка, гражданин майор. Из себя вышла. Вернулась, а вы уже ушли. Сами не знаете, чего хотите. Но за библиотеку спасибо.
Камеру еще раз обыскивают. Смотрят недоуменно.
После обеда меня переводят. Собираю вещи, которых уже пакет и спортивная сумка, плюс матрас, белье и посуду надо сдать. Карячусь с конвойным в каптерку. Потом выводят на улицу. Идем в другой корпус. Там получаю другой матрас, подушку, белью. Ведут на второй этаж. Лязгают за спиной замки.
За дверью слышно: «Вякнете кому, отправлю на медицинское освидетельствование к психиатру. Для начала. А потом за Углич на туберкулезную зону. Пусть здесь сидит. Такую же политику ей подберем, будут общаться. На дурь меньше времени будет».
Руфат смотрел через тонированное стекло девятки. И что тянули? Правильно, надо было давно сюда переехать. Пустыня. Есть граждане, а людей нет. Разве у него на родине кто-нибудь позволил чужим разъезжать просто так? Обязательно поинтересовались бы, кто, откуда, зачем. Они гости. Прием окажут, но дальше, чем им отведено, не пустят. А здесь никто ничем не интересуется. Есть отдельные личности, но что это против рода, против десятков соплеменников, для которых честь — проявить себя, чтобы старшие похвалили. А здесь про маму плохое говорят. Сами же. И смеются. Никто за нож не хватается. Если бы его, Руфата, маму так ругнули, он бы зарезал, не думая. Пусть потом тюрьма или в бега. Плевать. Зато никто не скажет, что их можно обругать, и они стерпят.