— Ты прав. Уже поздно. Но еще можно. Пожалуйста, уезжайте.
Дед Егор не закончил, а Мага не успел начать вращать нож. Со стороны леса раздался вой. Или даже Вой. Он проникал в каждую клеточку. Казалось, раздавался на десять километров, и листья трепетали от него. Хотелось сжать голову и вжаться в колени. Никакой зверь так не мог здесь кричать. И от этого понимания становилось страшно. Через минуту стало затихать.
— Ну, зачем? Зачем же? — качался дед взад-вперед.
— Что это? — не скрывая страха, крикнул в лицо деду Руфат.
— Это Зов, — просто ответил старик и закрыл глаза.
По светлой брючине Руфата карабкалась мышка. Он тряхнул ногой, но та побежала вновь, пока не застыла с открытым ротиком, раздавленная сандалией. Мага усмехнулся такому подвигу, но в его голову сзади врезалась сорока. «Бешенные, что-ли» — крикнул он и достал сзади спрятанный ПМ. Со второго выстрела сорока упала в тучке перьев. Но уже пикировали другие.
— Бежим, — скомандовал Руфат и первым прыгнул к машине. Мага не успел залезть. Огромная туша вепря врезалась в дверь девятки, вмяв ее внутрь. Кабан разбежался и, не обращая внимание на выстрелы, ударил вновь. Машина чуть не перевернулась. Еще несколько смазанных силуэтов мелькнули и врезались в железо. Двигатель не завелся. И выскочить не получалось. Дверь заклинило. Руфата прижало крышей, на которую прыгнул лось. Повернув голову назад, он увидел, как Руслан открыл со своей стороны дверь и убегал. В это время водяная крыса прокусила Руфату сонную артерию. Он отбросил ее. Пульсирующей струйкой уходила жизнь. В глазах потемнело. Он видел, как кабаны подкидывают тело Маги. На клыках вепря висели кишки. Дальше всех убежал Руслан. Он перепрыгнул через тело «Васи», покрытое слоем пчел и шмелей. Кроссовки отпечатались на лесной дороге, когда он оглянулся. На поляну к деревне выходил зверь, похожий на собаку или на волка. В это время рысь прыгнула сзади и ударом лап сломала ему шею.
Новая хата пустая и четырехместная. Можно «гонять» часами. От мамы принесли передачу. Где они колбасу берут? Мне осталось меньше полпалки. Мама резать бы не стала. Отполовинили. Зато сухари, соломку, баранки никто не тронул. Маленькая кастрюлька и запасной кипятильник. Еще два альбома и карандаши. Мармелад, чай, блок сигарет. Эта валюта всегда пригодится. Когда на слежку ездила, научили дать козлу-баландеру пачку, чтоб накладывал получше да побольше.
Сегодня запланирована стирка. Таз мне выдали. Мыла местного полно. Черные кирпичики плохо мылятся и пахнут тюрьмой. Воду в тазике подогрела и настругала мыла. Простирала майки и трусики после бани. Потом прополоскала и развесила.
Вечером завели уставшую женщину с баулом и матрасом. Уставной зоновский платок на шее. Вот, сразу она мне понравилась. Черная фуфайка с номером на груди не вязалась с мудрым взглядом.
— Здравствуй, — поздоровалась она, — меня Полина зовут.
— Здравствуйте, я — Маша. Вы, наверное, с этапа? Вечерняя кобыла давно была.
— Да, пока рассортировали, пока чего, — она положила матрас на шконку и вернулась к тормозам за баулом.
— Сейчас кушать будем, — я выставляю запас хлеба, колбасу, ставлю чай, — ужин уже был, но немного потеряли. Перловка и ложка кислой капусты.
— Что за беда у тебя, Маша? — Полина села на шконку.
— Шестьдесят четвертая.
— Надо же, решили политику в одной хате собрать. Постановление есть?
Я достаю экземпляр постановления о возбуждении уголовного дела. Полина изучает его, я изучаю ее. В черных волосах седина, хотя лет тридцать пять еще. Но тюрьма здоровья не прибавляет. У глаз морщины, нос правильный, аристократический. От нее недоверие. Правильно, мало ли кого подсадят.
— Ясно все с тобой. — выносит она вердикт, — у меня тоже шестьдесят четвертая. Странно, что сидишь. Еще ничего не предлагали?
— Согласиться на версию следователя только.
— Посылай всех подальше. Мне предлагают заявление написать, чтоб отпустили. Послала. Тогда уговаривать стали. Сейчас всех политических выпускают. Для Запада. Но втихую. Мол, раскаялись и их простили. А мне не нужно их прощение!
— Мне тоже.
— Тогда угощай, — улыбнулась она, — и не бери к сердцу. Всяких насмотрелась. Но ты для наседки не годишься.
Мы заварили в кружках чай. Она выставила на стол банку варенья:
— Пируем! Мне девчонки с собой собрали.
— Так оставь. Тебе еще ехать.
— Думаю, уже приехала. Приговор отменить они не могут, потому что сознаться в беззаконии нельзя. Вот и спихнули в надежде, что прокуратура на месте что-нибудь придумает. Отправили по «местам боевой славы». На уточнение, проведение следственных действий и прочее. В Ярославле у нас вечеринка была с политическим уклоном. Вот и будут разбирать местные. Хотя тогда Москва дело себе забрала.