Утром сквозь сон я услыхала, как мама с кем-то ругается. Ей же, беременной, нельзя! Встаю, в майке и трусиках выглядываю. В дверях Ренат Равильевич. Увидел меня через мамину голову:
— Маша, нам необходимо поговорить. Если тебе интересно, почему все так получилось.
Я подхожу к маме, обнимаю за плечи и увожу. Он смотрит на плоский живот между короткой майкой и трусиками. Думал, потолстею? Многие от неподвижности отекают. Не дождетесь. Каждый день качала.
— Я сейчас выйду.
На улице Равильевич ждет вопросов, но я молчу. Давай, раз пришел.
— Понимаешь, Маша. Хреновая ситуация получилась. Со всех сторон.
— Это да. Мне тоже не понравилось, — хмыкаю в сторону.
— Этот шпион, Артур, помер на допросе. То ли препараты не те подобрали, то ли индивидуальная реакция. Сначала сознание потерял. Потом в чувство привели, а у него поджелудочная железа накрылась. Острый панкреатит. Не спасли.
— Вы его ко мне с поджелудкой и посылали.
— Да кто ж знал, что так пойдет! А сейчас с американцами, сама знаешь, дружба и прочие отношения. И этот случай недопустимый совершенно. Конечно, пока лежал в больнице, промыли все сосуды, следов препарата не найдут. Умер от панкреатита. Перебрал русской водки, все понятно. Но там прознали, что мы его взяли. Вот и стали страховаться «умные головы». Нам то он ничего не успел сказать. А по нашим сведениям, у него с собой еще чего-то было. И настолько важное, что этим в Штатах занимается такая секретная организация, что и я про нее знать не должен. Вот и думали найти, за все соломины хватались.
— На меня решили все сгрузить?
— Не только на тебя. Мне тоже досталось. И помочь я ничем не мог, только бы навредил.
— Сейчас все утряслось, значит?
— Все нормально, — ухватился он за мой интерес, — по американцам совсем работать запретили. Формально, конечно, можно. Но тормозят и сливают на уровне руководства.
— Что ж, поздравляю с успешным разрешением щекотливой ситуации, сэр, — я вскидываю руку к виску, как американцы.
— Тут не только это, — он мнется, — они тоже отслеживают все нитки. Возможности, конечно, у них сильно ограничены, но работают. Так что, может и хорошо, что тебя там спрятали.
— Да я так и думала, что все ваши черные воронкИ и тюрьмы исключительно для заботы о гражданах. Точнее, о народе.
— Я тебя понимаю. Поэтому, прости. Моя вина.
— Как там Олег поживает? — перевожу я разговор.
— Вроде хорошо. Закрытый городок, закрытая тема. Сейчас что-то совместное с американцами. Какой-то важный проект. Деньги большие. Весь в работе. Выпускают в Америку, скоро должен поехать. Ждешь?
— Не жду. У нас же не Америка. Спросила просто. Давно не виделись. Как-то по дурацки разбежались в разные стороны. Он — в Америку собираться, я — в тюрьму коней гонять. Но, наверное, так и лучше.
— Маша, ты в любой момент можешь ко мне обратиться. Если что надо, скажи. По дальнейшему поступлению или с жильем что, или с работой.
— Спасибо, Ренат Равильевич. За месяц выяснилось, что у меня много друзей, о которых я и не думала. Так что справлюсь.
Глава 8
В училище меня встретили аплодисментами. Для них это просто приключение, вроде попадания в обезьянник за шумную вечеринку на набережной. Последний курс в колхоз не посылали. Они уже учатся, поэтому мне срочно нужно втягиваться. И думать о дипломных работах.
За неделю все вернулось в привычное русло. Снова я вышла на работу. Там, по просьбе мамы оформили отпуск, сначала обычный, потом за свой счет. Накопилась куча стендов для оформления по технике безопасности. Работники косятся, но ничего не спрашивают. Только один слесарь подошел, поинтересовался: «Дочка, мужики спрашивают, не надо ли чего. Помочь там, или купить чего насущного. Ты говори, не стесняйся». «От души, — отвечаю с улыбкой, — нормально все. Мужикам поклон». Мама очень боялась, что меня выпишут из квартиры. Так обычно делают в попавшими в тюрьму. Но обошлось, хотя был бы приговор, точно бы выгнали.
В субботу заехала к Вере Абрамовне. Она тактично не о чем не расспрашивает. Я сижу и рассуждаю про будущую работу. Кто-то удачно устроился в клуб афиши рисовать. На судостроительный завод, куда раньше собиралась оформителем, меня не возьмут. Первый отдел не пропустит. На Равильевича рассчитывать не стоит. Преподавателем в художественную школу? Вариант. С другой стороны, чего цепляться за работу? Я же свободный художник. А статья в уголовном кодексе о тунеядстве? Так что трудовую книжку надо устроить хоть куда. Иначе еще один повод прихватить. В Союз Художников РСФСР мне не вступить. У художников разные мафии. Графику плотно держат евреи, скульптуру — армяне и осетины. Надо вот мне куда пролезать?