– Что со мной не так? – спросил парень словно сам у себя.
С ним все было так. Алконост показалось, что его лицо ей знакомо, что она видела его пару раз в городе или на окраине леса, такое у него было обычное лицо, что можно было и спутать с кем-то, ошибиться, что когда-то видела. Обычное лицо. Симпатичное лицо. Обычное симпатичное юношеское лицо.
– А не тебе ли я давала номер своего зеркальца в пятницу?
Кажется, Стратим тоже признала парня или, может, спутала с кем-то.
Но парень подтвердил:
– Ха, чтобы потом посмеяться, правда? Такая, как ты, никогда не стала бы встречаться с таким, как я!
Стратим опешила и не ответила.
От слов подростка, горечи его интонации Алконост почувствовала в груди укол, и еще, и еще острый спазм – невидимая стрела жалости пронзала ее снова и снова.
Вдруг, чуть выступив вперед, Сирин запела песню. Начала тихо, а потом от волнения раскрылась, направила звук на пришедшего с луком. Это была песня прилежной ученицы: о счастливой жизни и о любви, сулила ровно то, в чем нуждался пришедший, должна была тут же прогнать из сердца услышавшего печаль и тоску. Девушки приободрились.
Но парень нахмурился:
– Чего раскрываешь рот как рыба? – не понял он. – Ну-ка, сядь ко всем!
Сирин опустилась между птиц, и они зашептались: песню ее мог услышать только счастливый человек, коим парень в кумачовом худи, видимо, не был.
Другие птицы тоже пробовали петь, но учение старика, очевидно, прошло бесследно: веселые звуки птиц звучали неуверенно, не давали эффекта. Песни только разозлили подростка.
– Что вы пытаетесь сделать со мной?
Он начал крутиться по поляне, перемещая прицел с одной на другую. Руки были заняты и нечем было вытереть плачущие глаза.
– Развеселить? Меня? Кого вообще могут развеселить какие-то песенки? Посмотрите вокруг! Реально хочется веселиться?
Он встал устойчиво, всхлипнул, собрался, словно забронзовел бездушной статуей, словно последнее живое в эту секунду вышло.
Сказал жестко:
– Убью вас всех, а потом себя!
Алконост подумала с внезапной нежностью, какие приятные, должно быть, на ощупь его светлые волосы, как крепко он держал бы в руке девичью ручку, какие смелые признания мог бы говорить этим звонким уверенным голосом. Почему не нашлось той единственной?
А теперь ему подавай убийство – высшую форму контроля над телом.
И еще – в ту же самую долгую секунду – Алконост ударила боль обиды: почему все сразу началось с этого предела эмоций, с этой безысходности, зачем нужно вдруг умирать? Почему парень просто не пришел познакомиться, такой пригоженький, с грустными глазами, никуда не позвал, не похвалил перья, не подарил леску с бисером, не угостил пшеном… Не просит ничего хорошего, вовсе ничего не просит, просто ставит перед фактом, что сделать ничего нельзя. Будь проклят юношеский максимализм!
Почувствовались горечь во рту и боль в груди, жжение во лбу – словно не у парня, а в голове Алконост накопились разочарование, и ненависть, и боль.
Она привстала на колени и запела, потом поднялась на ноги, потом расправила руки-крылья и пела, пела, невероятно печально, но впервые искренне, сожалела, страдала, оплакивала.
На поляне синела ночь.
Парень тыкал в сторону Алконост оружием, дышал тяжело, раздувая красные ноздри, потом опустил лук и вовсе выронил. Смотрел по сторонам пустеющими глазами. Начал неуверенно улыбаться. Наверное ему, теряющему память от волшебной песни, разноцветные девушки мерещились ангелами.
Увидев лук на земле, птицы бросились врассыпную, порвали сеть, побежали и полетели прочь, забыв обо всех брошенных побрякушках. По лесным сумеркам заметались лучи фонариков и фар, отражаясь от украшений, слепили глаза. Задрожали растения, испугавшись, что их потопчут. Где-то близко завыли печально сирены.
Парень в худи осел рядом с березой, улыбчивый и воодушевленный, словно крутился только что не вокруг себя, а на парковой карусели.
– Мне впервые так хорошо, – сказал он, упавший в благостное забытье, где из его души и мыслей вымели страшное, как сор. Его, убитого горем и собиравшегося убить от горя, теперь трогала как струну лишь светлая печаль, возникшая не то после наступления сумерек, не то от смолкания красивой песни.
Алконост посмотрела на мигающий огонек камеры, висящей меж сосновых ветвей: вот что точно ничего не забудет – камера. Подумала, как страшно теперь будет прилетать на эту поляну учиться, сможет ли вообще? Потом взгляд ее обратился на блаженную улыбку парня. Она решала и не находила ответа – можно ли простить его?