Тарас ответил тихо, поглядывая на спящую пассажирку:
– Окунь стоит у затопленных деревьев, коряг на дне. Может, у камней и в ямах… Но ей сейчас – просто к воде.
Пришлось из тачки переложить на намытый мусор, зайти, утопая, в вязкую холодную грязь и подтянуть ее ближе к мутной воде, подтолкнуть так, чтобы отдать реке голову, тело, ноги. Кожа засверкала отрастающей чешуей. Волосы огрубели, осклизли. Исчезли руки и ноги, появились плавники и хвост. Марина раскрыла глаза, словно восторженная, покатилась глубже в воду и тут же исчезла в реке.
– Заразы кусок! – поджала губу Раиса. – Даже не простилась.
Она подумала вдруг и прочувствовала до глубины души, что в жизни ее без Марины не осталось совсем ничего.
Но потом Тарас позвал ее домой на горячий суп.
До точки
Стоял студеный сентябрь, с города дул сладковатый химический ветер, и по лесной траве волоклись влажные опавшие листья.
На поляну, утопающую в золоте вечера, опустилась с неба большая птица, пробежалась босыми ногами по жухлой листве. Зазвенели колокольчики в лентах ее волос, забренчали золотые привески-солнышки на груди, застучали друг о друга перстни на пальцах ног. Алконост раскрылась листом папоротника из наклона, перебросила за спину пшеничные волосы и, приосанившись, выставила на голове чуть съехавший золотой венец.
Ей нравилось прилетать первой, ходить одиноко по классу, слушать шелест еще зеленых, но с вплетением желтых прядей берез, безопасный гул далекой опасной трассы, стрекот кузнечиков в холодной проволоке травы.
Она села на подбитую молнией березу, вцепившись когтями в кору и содрав охристые наросты опят. Сладковато запахло грибами.
Вдалеке показалась иссиня-черная птица. Сирин упала на землю метеоритом, встала, отряхнулась. Крылья, сросшиеся с руками от плеч до запястий, опустились и сошлись концами за ее спиной. Тугая черная коса блестела, цокали длинные серьги с месяцами, бликовали бляхи да каменья на парчовом налобнике.
Алконост отметила это:
– Вся такая бимбо сегодня! А где твой чокер?
Сирин присела рядом с подругой:
– Они все какие-то с кольцами, мне сегодня не нравятся, вообще хочу чисто дефолтный ошейник.
Послышалось: по далекой трассе с львиным рыком несется грузовик.
На поляну слетелись остальные птицы: заглушили заполянный шелест, и гул, и стрекот.
Жар-птица мелькнула кометой, упала в траву, поднялась дергано. Ее золотой павлиний хвост топорщился сломанным зонтом, не желая складываться, от эмоций хозяйки он разгорелся, ей пришлось делать дыхательную гимнастику, чтобы потушиться. Усевшись на березу нога на ногу, она вытащила из-под крыла золотое яблоко. Отерев о перья, вцепилась в него зубами.
– Хочешь? – поймала она взгляд Гамаюн.
Ту принесло на поляну горячим вихрем, теперь она приводила себя в порядок: распутывала перевившиеся цепочки, раскладывала каштановые кудряшки по синим перьям.
На предложение Жар-птицы замахала руками:
– Нет-нет, никаких больше наливных яблок! Вчера с них крутила такие бочки и штопоры!
– Главное, чтоб вертолеты не ловила.
Жар-птица продолжила завтрак.
Гамаюн вздохнула, а потом завела обычную песню:
– Ох, чует моя гузка сегодня что-то нехорошее…
– Будто бывает иначе! – саркастично заметила Царевна Лебедь, царственно проплывая мимо. Она не прилетела, а гордой медленной походкой, словно птица по водной глади, пришла с пруда.
Вместе с ней на поляну явилось белое зарево: словно тысячи жемчужин, низанных на ее платье, двенадцать ниток жемчуга на груди и налобная перевязочка с серебряными лунницами поверх белых волос сами источали сияние.
Царевна Лебедь встала на кочку в луч заходящего солнца, сложила руки скромным замочком, звякнув бубенчиками на рукавах, брякнув лунницами в ушах, украшенными мельчайшей зернью и сканью, опустила глаза. Ей эта поза казалась очень красивой – в пятне солнца она ярче сияла.
– Киа! Кья! – разнесся сорочий стрекот.
Сорока прыгнула с неба, как с ветки шишка, уселась на траву, продолжила дымить зажатым в губах вейпом. Выпустив облако квасного пара, спрятала вейп под крыло, потерла черными ладонями белую лысую голову.
– Спать хочу, пипец, – потянулась она крыльями и руками вверх, взметнув запястья в браслетах из проволоки и бисера.
Увидев наливное яблоко, стрельнула его у Жар-птицы и взялась рвать с некусаной стороны.
Вечер густел. Сковорода ночи подпекла городское прозрачное доселе свечение, и оно побелело.
Феникс прибежала от опушки на своих двоих, пояснила: