– Ох, Энни…
Мама с отцом бросились к ней и заключили ее в объятия. Они осыпали Энни поцелуями, сами пачкаясь грязью, которой была измазана она. Однако им было все равно, ведь их дочь вернулась. Их маленькая девочка была дома, целая и невредимая.
Энни все так же молчала. Ее лицо оставалось безразличным, и лишь ноги все так же раскачивались взад-вперед. Мама медленно отступила. Ее лицо было мокрым от слез. Она нежно провела рукой по щеке Энни:
– Что случилось, милая? Что с тобой случилось?
Я все так же медлил в двери, надеясь, что офицеры примут отсутствие эмоциональной реакции с моей стороны за обычную подростковую неловкость. Быть может, я даже сам пытался убедить себя, что именно это было той причиной, по которой я не хотел приближаться к Энни.
Энни подняла глаза, и ее взгляд встретился с моим.
– Джоуи.
Она улыбнулась… И тогда я понял, что именно было не так. Не так в самом худшем, самом ужасном смысле.
Я встал. Нахлынувшие на меня воспоминания были настолько сильными, что я словно захлебывался. В горле ощущался горький вкус желчи. Нетвердым шагом я пошел наверх, добравшись до ванной как раз вовремя. Меня стошнило кислой коричневой рвотой в грязный умывальник. Едва я успел отдышаться, как мой желудок вновь свело спазмом и рвота вновь хлынула через рот и нос. Схватившись за холодную керамическую поверхность, я пытался восстановить дыхание и унять дрожь. Так я и стоял, ожидая, когда мои ноги вновь обретут твердость, и глядя в забрызганную рвотой раковину.
Наконец я открыл кран и смысл содержимое своего желудка в канализацию. Несколько раз сплюнув, я медленно и глубоко вздохнул. Вода из умывальника с шумом неслась вниз по канализационным трубам.
Однако это было не единственным звуком, который я слышал. Теперь, когда приступ рвоты закончился, до моих ушей вновь начали доноситься надоедливое шуршание и щелчки. Они стали ближе, назойливее. Они словно окружали меня. Я поежился. Холод тоже вернулся. Ползучий холод.
Я взглянул на унитаз. На нем все так же лежал кирпич. Осторожно его сняв, я взял пластиковый ершик, приподнял его ручкой крышку унитаза и заглянул внутрь. Ничего. Я обвел взглядом помещение. Душевая занавеска была затянута. Схватив ее за покрытый плесенью край, я резко рванул ее в сторону, однако за ней скрывались лишь разводы от геля для душа да грязная губка.
Я вышел из ванной. Шуршание и щелчки, казалось, последовали за мной. Откуда же они исходят? Из труб? Из стен? Я пересек лестничную площадку, по-прежнему держа в руках ершик для унитаза подобно оружию, и заглянул к себе в спальню. Пусто. На мгновение меня это насторожило, но ощущение почти сразу же прошло. Я продолжил путь, двигаясь к бывшей комнате Бена.
Мой нос уловил какой-то запах, явно исходивший не от туалетного ершика. Этот запах был сильным, с металлическими нотками. Знакомый запах. Другой дом, другая дверь. Но тот же зловещий аромат и тот же ползучий холод, проникающий в мои внутренности подобно ледяному паразиту.
Я схватился за дверную ручку, открыл дверь и быстро щелкнул выключателем. Лампа без абажура залила комнату болезненно-желтым светом. Я огляделся. Комната была небольшой. В ней хватало места лишь для односпальной кровати, платяного шкафа и маленького комода. Комната была свежевыкрашена, причем, судя по всему, в несколько слоев…
Я видел все это – и одновременно не видел ничего. Все передо мной было красным. Краснота пропитала новый матрас. Она струилась по стене, стекая скользкими рубиновыми ручейками от написанных на ней слов.
Ее слова. Его кровь.
НЕ МОЙ СЫН
Когда она решилась? Когда поняла? Было ли это медленным осознанием, ужасом, возраставшим с каждой минутой, с каждым часом, с каждым днем до тех пор, пока он не стал для нее невыносимым? Запах, ползучий холод, звуки. У нее было ружье. Но она не направила его на Бена. Она убила его голыми руками. В приступе ужаса? Или ярости? Или же случилось что-то, из-за чего у нее не осталось другого выбора?
Я заставил себя закрыть глаза. Когда я открыл их, кровь и написанные ею слова исчезли. Стены были голыми и чистыми, того же мягкого розовато-белого оттенка, что и во всем доме. Как магнолия. Зловещая магнолия. Еще раз окинув комнату взглядом, я вышел из нее, закрыл дверь и оперся лбом о деревянный косяк, глубоко дыша.
Просто коттедж. Просто игра воображения.
Я обернулся, и мое сердце остановилось.
– Господи Иисусе!
Прямо у лестницы, ведущей вниз, на ковре сидела Эбби-Глазки.