- Откуда это все тебе известно? - недоверчиво спросил Фомин
- Так я же собираю материалы для книги о Пушкове. Эта история тогда попала в газеты. Пушков не отдал портрета и Кубрину, хотя тот предлагал большие деньги. Писали туманно о ссоре художника со своим меценатом. Пушков был должен Кубрину немалую сумму.
- И что же потом?
- Это мы уже знаем со слов вдовы художника. После революции все Кубрины эмигрировали, и долгие годы считалось, что им все-таки удалось уговорить Пушкова и они увезли картину с собой. Портрет девушки в турецкой шали считался безвозвратно утраченным для русского искусства. Друзья Пушкова боялись хоть словом напомнить ему об этой работе, чтобы не бередить душу художника. И вот представь себе сенсацию, когда Пушков однажды объявляет, что преподносит все свои картины в дар родному городу, и среди них оказывается и портрет, считавшийся пропавшим. Никто и не догадывался столько лет, что "Девушка в турецкой шали" хранилась в чулане у самого художника. Что ты на это скажешь?
Фомин пожал плечами.
- Бывает...
- А я убежден, что за этим скрыта какая-то тайна. - У Киселева отчаянно заблестели глаза. - Моделью художнику послужила девушка со странным характером. В тех старых газетах я вычитал, что некий критик - тогда он был корифей, а теперь его имя ничего не значит, - так вот этот критик на выставке застыл перед "Девушкой в турецкой шали" и изрек, что именно такой ему представлялась Настасья Филипповна... героиня романа Достоевского "Идиот".
Насчет Достоевского Володя добавил после некоторой паузы, как бы усомнившись, знает ли Фомин, кто такая Настасья Филипповна. Фомин сомнение заметил и обиделся.
- Как-нибудь без тебя знаем Достоевского.
- Вот и отлично! - не моргнув, продолжал Володя. - Сможешь себе представить нынешнюю ситуацию. Полгода назад заявилась в наши палестины... кто бы ты думал? Сама Элла Гребешкова, звезда экрана.
- Гребешкова? - Фомин поднял брови. - А ты не путаешь? Разве она тут была?
- Представь себе, была. Но не на гастролях. Она получила роль Настасьи Филипповны в многосерийном фильме, и режиссер потребовал: немедленно командируйся в Путятин, найди зал Пушкова, сядь перед "Девушкой в турецкой шали" и сиди до тех пор, пока полностью не постигнешь натуру Настасьи Филипповны... Чуешь, как дело повернулось?
- И что, Гребешкова так и сидела перед портретом? - заинтересовался Фомин.
- Сидела! Иной раз по часу. А потом бежала в наш универмаг. Оказывается, в провинции можно достать кое-какие дефицитные шмутки. В общем, она с пользой провела тут целую неделю. А мы с Ольгой Порфирьевной сделали соответствующие выводы.
- Какие же? - На Фомина раздражающе действовала эта манера умничать по любому поводу.
- "Э-э-э, - сказали мы с Ольгой Порфирьевной, - и Киселев еще разок тонко проблеял "э-э-э", - киношники не зря заинтересовались Пушковым. У киношников особый нюх на новые имена".
- Почему новые? - Фомин чувствовал, что терпение его уже на пределе. - Ты же сам говорил: до революции.
- Видишь ли, Коля, в известном смысле Пушков сейчас новое имя. - Бывший одноклассник заговорил с особенной, взлелеянной вескостью. - В общем-то, довольно типичная история, распространенный вариант посмертной славы. Не так давно подобный случай произошел с одним молодым драматургом. Он погиб в автомобильной катастрофе и сразу же оказалось, что он оставил человечеству семь гениальных пьес. Но ведь не за месяц же до гибели он их - все семь! написал. Наверное, лет десять трудился, носил свои пьесы в театры и получал всюду отказ. Почему же при жизни не признавали, а после смерти куча восторгов? Не потому ли, что кто-то умело устранял талантливого конкурента? Пока он был жив! Ну, а покойник уже никому не мешает. Я готов спорить, что именно те корифеи, кто авторитетно браковал одну за другой все семь пьес, сейчас громче всех кричат о даровании безвременно ушедшего писателя.
- Ну, ты даешь! - Фомин усмехнулся. - Слушая тебя, можно подумать, что ты свой человек в театре. А ты сколько раз там был за всю свою жизнь?
Володя вскочил с кресла и снова сел.
- Допустим, меньше десяти раз. Но что это доказывает? Я мог разгадать механику этого преступления проверенным дедуктивным методом - ищи того, кому это выгодно.
- Ладно, ладно, - благодушно заметил Фомин. Он понял, что на этот раз взял верх над Киселевым. - Давай дальше про Пушкова. Только не размазывай. Мне ведь надо опросить и других работников музея.
- Я буду предельно краток. Когда Пушков привез в Путятин свои полотна, веришь ли, их не хотели брать. И помещения, мол, нет. И негде взять средства, чтобы содержать картинную галерею такого частного характера. Тогда Ольга Порфирьевна - ей на том свете зачтется! - взяла всю ответственность на себя, хотя наш музей всего лишь краеведческий. Пушков оставил ей все свои картины и вернулся в Москву, а через полгода умер от кровоизлияния в мозг. В газетах даже некролога приличного не дали, только фамилию в черной рамочке. Но вот проходит несколько лет, и Пушковым начинают интересоваться. Словно он сам, при жизни, был этому помехой. Там статья промелькнет, тут репродукция. За этими первыми камешками - лавина. Нашего Пушкова ставят рядом с Рерихом. И ведь не зря! Он на самом деле рядом. За рубежом тоже начинают шевелиться. На аукционах всплывают полотна, увезенные когда-то из России, и цена на Пушкова так и скачет вверх. Возьми это обстоятельство себе на заметку и запроси по своей линии, сколько долларов могла бы стоить сейчас "Девушка в турецкой шали".
- Ты серьезно? - спросил Фомин, хотя уже понимал, что глупым розыгрышем тут и не пахнет.
- Вполне, - отозвался Володя. - Пушкова украли. И сделали это очень понимающие люди.
- Так какого же черта, - Фомин стукнул кулаком по столу, - какого черта вы не позаботились об охране! Знали, какие у вас тут доллары, и оставались при этой вашей тете Дене.
- Мы запрашивали! Сколько раз! - печально оправдывался Киселев. - Но ты же сам только что говорил: музей провинциальный, краеведческий, возможности копеечные. Да что там охрана! Я краски покупаю на свою зарплату. Я ведь хоть и зам по чину, а до сих пор самолично оформляю стенды, пишу таблички, вплоть до "Гасите свет!".
- Н-да-а... - Фомин посочувствовал от души. - У вас тут, конечно, и ставки мизерные. У тебя, к примеру, сколько рэ?
Володя с ужимкой назвал свои "рэ".
- Не разживешься. У тебя ведь мать и сестра. Кстати, как они?
- Мама умерла, сестра в этом году кончает десятый класс. Собирается подавать в Строгановское. Самостоятельная особа. Но вот познакомилась с примитивистами из Москвы...
Фомин перебил:
- С какими примитивистами?
- Да это я их так называю. Трое халтурщиков расписывают у нас новое кафе. Они втолковали Таньке, что талант талантом, но нужна еще и подготовка, годик работы с квалифицированным преподавателем. В Путятине такого не найдешь, надо ехать в столицу, а там берут за урок пять рублей... Нам с Танькой не по карману.
- А они сами не набивались в преподаватели?
- Нет, для них пятерка не заработок. Примитивисты сейчас в моде, особенно у торгового начальства.
- Ну, а вообще какое они произвели на тебя впечатление?
- Подозреваю, что в юности все они получили приличное образование.
- Твоей Ольге Порфирьевне они почему-то не понравились.
Володя вздернул тощими плечами.