Вы видели мою студию и знаете, что в ней не только мольберт и рабочий стол, но и конторка, сохранившаяся у меня с детских лет. Она принадлежала моей матери, собственноручно расписавшей ее. Я всегда занимаюсь почтой за ней, перед окном. Вы легко можете представить, каким жалким выглядит сегодня наш сад. Мне трудно поверить, что это тот же райский уголок, где я летом писала несколько жанровых сценок. Однако он хорош даже в эту пору, хотя и невесел. Вообразите этот сад, мое зимнее утешение, вообразите его ради меня, Вашей любящей
Беатрис де Клерваль.Когда вернулся Роберт, я не заговорила с ним о чердаке. Он был усталым после дня занятий и молча сидел над тарелкой чечевичного супа, который я приготовила, а Ингрид весело пускала пузыри, заливая себе грудку морковью и яблочным соком. Я кормила ее, снова и снова вытирала ей рот влажной салфеткой и пыталась набраться храбрости, чтобы расспросить Роберта о его работе, но не могла. Он сидел, подперев голову рукой, с глубокими тенями под глазами, и я чувствовала, что-то для него изменилось, хотя не понимала, что и как. Временами он поглядывал мимо меня на кухонную дверь, и глаза его безнадежно поблескивали, словно он ждал кого-то, кто никогда не придет, и меня снова охватила дрожь смятения и робости. Я заставляла себя не оглядываться вслед его взглядам.
После обеда он лег и проспал двенадцать часов. Я прибрала кухню, уложила Ингрид спать, вставала к ней ночью, проснулась вместе с ней утром. Я подумывала позвать Роберта на прогулку, но когда я с коляской вернулась с обычного обхода кампуса, его уже не было, постель осталась незастеленной, недоеденная тарелка каши на столе. Я поднялась на чердак, проверить, нет ли его там, и снова увидела, как в калейдоскопе, ту женщину, но не Роберта. На третий день я не вытерпела и позаботилась уложить Ингрид к тому времени, когда Роберт приходил домой с дневных занятий. Конечно, это означало, что вечером она долго не заснет, но для меня это было пустяком в сравнении с надеждой снова поставить опрокинувшийся мир на ноги.
К приходу Роберта я приготовила ему чай, и он сел за стол. Лицо его было серым от усталости, одна сторона чуть обвисла, словно он засыпал, или готов был заплакать, или перенес легкий инсульт. Я понимала, что он без сил, и дивилась своему эгоизму: втягивать его в такое время в серьезный разговор. Конечно, отчасти это было и ради него, ведь с ним что-то не так, и я должна ему помочь.
Я поставила чашки на стол и как можно спокойнее присела сама.
— Роберт, — начала я, — я знаю, что ты устал, но нельзя ли нам немного поговорить?
Он глянул на меня поверх чашки, волосы взъерошены, лицо тусклое. Тут я поняла, что он и не мылся — он был не только усталым, но и каким-то засаленным. Надо было убедить его не переутомляться так на занятиях или при росписи чердака. Он просто переутомился. Он поставил чашку.
— Теперь в чем я виноват?
— Ни в чем, — ответила я, но к горлу уже подкатил ком. — Совершенно ни в чем. Просто я за тебя беспокоюсь.
— Не беспокойся, — возразил он. — Что обо мне беспокоиться.
— Ты вымотался, — продолжала я, проглотив комок. — Ты столько работаешь, что выглядишь совсем выжатым, и мы тебя совсем не видим.
— Ты этого и хотела, не так ли? — проворчал он. — Хотела, чтобы я нашел хорошую работу и кормил вас.
Как я ни сдерживалась, глаза у меня наполнились слезами.
— Я хочу, чтобы ты был счастлив, и вижу, как ты устал. Ты весь день спишь и всю ночь работаешь.