Вот и теперь первый снег наступившей зимы приходит внезапно, в одно мгновение совершилось превращение дождя в полупрозрачные хлопья. Она перестает писать и фланелевой перочисткой вытирает перо, чтобы не запачкать чернилами рукава. Увядший сад уже окутан нежным сиянием — на самом деле это не белизна. Сегодня беж? Серебро? Бесцветный, если такое возможно? Она поправляет лист, окунает перо и снова берется за письмо. Она рассказывает адресату, как лежит свежий снег на каждой ветке, как кусты, даже вечнозеленые, жмутся друг к другу под невесомой вуалью этой не-белизны, как на скамье, вымытой дождем, мгновенно возникает тонкая мягкая подушка. Она воображает, как он слушает шелест бумаги, разворачивая письмо в изящных стареющих пальцах. Она видит теплый взгляд, внимающий ее словам.
С вечерней почтой приходит его следующее письмо, потерянное для потомства, но ей он рассказывает немного о себе, о своем саде, еще не скрытом снегом — наверное, он писал с утра или накануне — он живет в центре города. Может быть, он жалуется с тонким шутливым шармом на пустоту собственной жизни, он уже много лет как овдовел и бездетен. Бездетен, как и она. Сама она еще так молода, что могла бы быть его дочерью или даже внучкой. Беатрис с улыбкой складывает письмо, потом разворачивает и перечитывает еще раз.
Роберт с каменным лицом согласился сходить к врачу, но мне идти с ним не позволил. До медицинского центра от нашего дома можно было прогуляться пешком, как и по всему кампусу, но я, стояла на крыльце, провожая его взглядом. Он шел, ссутулив плечи, переставляя ноги, словно каждый шаг причинял ему боль. Я заклинала всем, что приходило в голову, чтобы общительность или отчаяние заставили его рассказать врачу о симптомах. Может быть, они проведут обследование. Возможно, у него какое-то заболевание крови, мононуклеоз или, не дай бог, лейкемия. Но это не объяснит темноволосую женщину. Если Роберт не захочет говорить о своем визите, мне надо будет самой повидать врача и объяснить, что происходит. Можно сделать это тайком, чтобы не сердить Роберта.
Как видно, от врача он сразу пошел на занятия или писать в студию, потому что я увидела его только за ужином. Он ничего не рассказывал мне, пока я не уложила Ингрид спать, но и тогда мне пришлось спросить, что сказал ему врач.
Он сидел в гостиной, точнее, не сидел, а растянулся на тахте с закрытой книгой в руках.
— Что? — Он глядел на меня словно издалека, и одна половина лица у него, казалось, чуть обвисла, как я уже замечала прежде. — О! Я не ходил.
Я разозлилась и расстроилась, но сдержалась.
— Почему не ходил?
— Отцепись от меня, а? — проговорил он сдавленным голосом. — Не в настроении был. У меня работа, три дня не было времени писать.
— Значит, ты вместо врача пошел в студию?
Это по крайней мере было бы каким-то признаком жизни.
— Ты меня проверяешь?
Он прищурил глаза. Положил книгу себе на грудь, как нагрудник доспеха. Мне пришло в голову, что он может и швырнуть ею в меня. Это был альбом фотографий о волках — что-то подтолкнуло его купить книгу в начале того года. Это тоже было новостью: он часто покупал новые книги, хотя в последнее время не читал. Раньше он скупился покупать что-то не подержанное, да и вообще что-нибудь покупать, кроме своих излюбленных башмаков ручной работы.
— Ничего я не проверяю, — осторожно возразила я. — Просто меня заботит твое здоровье, и я хотела, чтобы ты сходил к врачу и занялся им. Я думаю, тебе самому станет легче, когда все прояснится.
— Вот как? — едва ли не грубо спросил он. — Ты думаешь, что мне станет легче! А ты хоть представляешь, каково мне? Представляешь, например, каково это — когда не можешь писать?
— Конечно. — Я сдерживалась, чтобы не вспыхнуть. — Мне самой очень редко это удается. Строго говоря, почти никогда. Это чувство мне знакомо.
— А знаешь ты, что такое — все думать и думать о чем-то, пока не начинаешь сомневаться… Хватит об этом, — закончил он.
— Пока что? — Я старалась быть спокойной и показать, что внимательно слушаю.
— Пока ни о чем другом не можешь думать, ничего другого не видишь. — Он говорил приглушенно, бросая взгляды на кухонную дверь. — Так много ужасного случалось в прошлом, в том числе с художниками, даже такими художниками, как я, старавшимися жить обычной жизнью. Ты можешь представить, что значит — только об этом и думать?