Ноги у нее мерзнут, снег успел промочить башмачки. Она складывает письмо, снова прячет его в тайник и прислоняется лбом к стволу дерева. Она не может позволить себе простоять так долго, вдруг кто-нибудь с острым зрением увидит ее из окна, но ей нужно прийти в себя. Душа ее трепещет не от слов, в которых за каждым шагом следует изящное отступление на полшага назад, а от его уверенности. Она уже решилась не отвечать на это письмо. Но не решалась никогда его не перечитывать.
Роберт настоял, что пойдет к психиатру один, а вернувшись, как бы между прочим заметил, что ему дали на пробу кое-какие лекарства и телефон психотерапевта. Он не говорил, обратится ли за консультацией и собирается ли принимать лекарства. Я даже не догадывалась, где он их держит, и в первую пару недель не решалась поинтересоваться. Я просто выжидала, готовясь в любом случае поддержать его. Со временем пузырек с таблетками появился в шкафчике в ванной — литий. Я слышала, как бренчат таблетки утром и вечером, когда он их принимал.
В первую же неделю Роберт стал спокойнее и опять начал писать, хотя спал по двенадцать часов в сутки и ел, как во сне. Я радовалась, что он больше не пропускает занятий в студии и что, насколько я видела, никто из его коллег не выказывает беспокойства, хотя, конечно, от меня могли что-то скрывать. Как-то Роберт сказал мне, что психотерапевт хотел бы повидаться со мной и что он, Роберт, считает это хорошей идеей. Встреча назначена сегодня после обеда. Я задумалась, почему он не сказал раньше, и когда подошло время, я устроила Ингрид в автомобильном креслице, потому что искать почасовую няню уже не было времени. За окном плавно менялся силуэт гор, и, глядя на них, я вспомнила, как давно уже не выезжала в город. Вся моя жизнь протекала в домашнем кругу, ограничивалась песочницей и качелями в теплые дни да супермаркетом на нашей улице. Я покосилась на серьезный профиль сидевшего за рулем Роберта и наконец спросила, как он считает, зачем врач хочет меня видеть.
— Он предпочитает знать и точку зрения родных, — ответил Роберт и добавил: — Он считает, что я пока неплохо держусь. На литии.
Тогда он впервые упомянул название лекарства.
— А тебе тоже так кажется?
Я положила ладонь ему на бедро, почувствовала движение мышцы, когда он притормозил.
— Я себя довольно хорошо чувствую, — сказал он. — Сомневаюсь, что мне придется долго его принимать. Если бы только не это чувство усталости — мне нужна энергия, чтобы писать.
«Чтобы писать, — подумала я, — но ведь и чтобы быть с нами?» Он засыпал после ужина, не поиграв с Ингрид, и зачастую еще спал, когда я с ней возвращалась с утренней прогулки. Я промолчала.
Клиника располагалась в длинном низком здании, выстроенном из дорогой на вид древесины и обставленном вокруг пошлыми зелеными деревцами в картонных кашпо. Роберт привычно вошел внутрь, придержал передо мной дверь — я несла на руках Ингрид. В залитой солнцем приемной, кажется, служившей нескольким врачам, было просторно. Через некоторое время к нам вышел мужчина, улыбнулся Роберту и назвал меня по имени. На нем не было белого халата, и в руках не было карточки — он был одет в куртку с галстуком и отглаженные полотняные брюки.