— Чем могу быть полезен?
Я сцепил ладони и попытался изобразить беззаботность.
— Вы, вероятно, знаете от секретаря, что я собираю интервью относительно работ Роберта Оливера, она сочла, что вы могли бы мне помочь.
Я выжидательно взглянул на него.
Он обдумывал мои слова молча, но без признаков настороженности. Видимо, он все же не слышал и не читал об инциденте в Национальной галерее. Я с облегчением перевел дух.
— Конечно, — заговорил он наконец. — Мы с Робертом работаем — работали — вместе около шести лет, и я, смею думать, неплохо знаю его картины. Не скажу, чтобы мы были друзьями — довольно замкнутый тип, знаете ли, — но я всегда его уважал.
Он, кажется, сомневался, стоит ли вдаваться в подробности, а я удивлялся, что он не спросил у меня документов и не поинтересовался, зачем я расспрашиваю о Роберте Оливере. Вероятно, он удовлетворился тем, что передала ему секретарша. Возможно, он услышал от нее название журнала: «Искусство Америки»? Как бы не выяснилось, что они с редактором — однокурсники.
— Роберт написал здесь много хороших работ, не так ли? — рискнул я.
— Ну, да, — признал Арнольд. — Плодовитый художник, чуть ли не супермен, непрерывно писал. Должен сказать, я нахожу его живопись несколько вторичной, но он великолепно владеет техникой. Он однажды рассказывал мне, что в школе занимался абстракцией, но ему не понравилось — насколько я понял, это увлечение быстро прошло. Здесь он главным образом работал над двумя или тремя сериями. Позвольте… Одна была посвящена окнам и дверям, интерьеры в манере Боннара, но более реалистичные, знаете ли. Он выставлял пару работ из этой серии в нашем выставочном центре. Один натюрморт — несомненно, блестящий, если вы любите натюрморты — фрукты, цветы, кубки, пожалуй, в стиле Мане, но всегда с какой-нибудь неожиданной подробностью вроде электрической розетки или флакона с аспирином. Не знаю, как сказать. С аномалиями. Очень недурно сделаны. У него здесь была большая выставка, и Гринхиллская художественная галерея закупила по меньшей мере одну работу. И еще несколько музеев. — Арнольд порылся в стоявшей на столе банке, вытащил огрызок карандаша и принялся вертеть его в пальцах. — За два года до своего отъезда он начал новую серию, у него здесь состоялась персональная выставка. Она была, скажу вам откровенно, весьма эксцентричной. Я видел, как он работал над ней в студии, хотя в основном он писал дома.
Я старался не выказывать излишней заинтересованности, но успел достать блокнот и принял непринужденную позу репортера.
— Та серия тоже была в классической манере?
— О да, но странноватая. На всех полотнах изображалась в сущности одна и та же сцена, довольно трагичная: молодая женщина обнимает пожилую. Молодая в ужасе смотрит на старшую, а у той… ну, пулевая рана во лбу, убита на месте, можно сказать. Несколько викторианская мелодрама. Одежда и волосы неимоверно подробно прописаны, мягкие мазки, реализм. Не знаю, кто ему позировал, может быть, студенты, хотя я никогда не заставал у него натурщиц. Одно полотно из серии выставлено у нас в галерее — он подарил его для обстановки вестибюля после реставрации. Моя картина там тоже висит — практически весь факультет представлен, так что им пришлось устроить несколько перегородок. Вы хорошо знаете Роберта Оливера? — неожиданно спросил он.
— Я пару раз брал у него интервью в Вашингтоне, — сказал я, встревожившись. — Не скажу, что хорошо его знаю, но он меня заинтересовал.
— Как он? — спросил Арнольд, пристально взглянув на меня. Как я прежде не заметил ума и проницательности в его бледных глазах? Он обезоруживал с первого взгляда, такой свободный и домашний, голенастые ноги на столе — он невольно нравился, но теперь я начал его побаиваться.
— Ну, как я понял, он сейчас работает над новой темой.
— Он не думает вернуться? Я не слышал, чтобы он собирался возвратиться сюда.
— Он не упоминал о возвращении в Гринхилл, — признал я. — Во всяком случае мы об этом не говорили, но может быть, он и планирует… не знаю. Вы считаете, ему нравилась преподавательская работа? Как он ладил со студентами?