Барнетт-колледж был добр ко мне. Казалось бы, я должна рассказывать, как напугала меня новая обстановка, как мучили вопросы о будущем, о смысле жизни, ведь избалованная богатая девчонка столкнулась с серьезными книгами и потрясена собственной банальностью. Или, может быть, избалованная богатая девчонка решила бы, что Барнетт — это все то же самое, распродажа чужих состояний, и отправилась бы на улицу, чтобы узнать настоящую жизнь, и десять лет спала бы рядом с бездомными собаками.
Возможно, я оказалась недостаточно избалованной. Маззи ясно давала понять, что квакерских акций не хватит, чтобы оплатить нам поездки на горнолыжные курорты и модные итальянские туфельки, и строго ограничивала нас в расходах на одежду. А может быть, меня недостаточно защищали от реальной жизни в «Школе друзей», когда мы посещали северные кварталы Филадельфии, приюты для пострадавших от насилия женщин, подтирали кровавую рвоту в больнице Честнат-Хилл я успела познакомиться со страдающим миром. И программа Барнетта не оказалась для меня особым откровением. Я подрабатывала в библиотеке, чтобы помочь Маззи оплатить хотя бы мои учебники и проезд домой. Как всякая первокурсница переживала из-за парней и контрольных, но не более того.
Однако в колледже я узнала то, что никто никогда у меня не отнимет, и это само по себе оказалось ярким переживанием — светлым и радостным. Мне всегда нравились занятия по изобразительному искусству в «Школе друзей». Мне нравилась придирчивая маленькая учительница, которая преподавала в старших классах, нравился ее халат в лиловых пятнах, а она хвалила мои раскрашенные глиняные фигурки, последовавшие за гиппопотамом, которого я слепила в четвертом классе и который хранился у Маззи в шкафчике с драгоценностями. В школе я никогда не блистала на ее уроках, не попала в группу звезд, получивших премию штата и подавших документы в род-айлендскую Школу дизайна или в Колледж искусств и дизайна в Саванне, пока мы, остальные, гадали, попадем ли вообще в Лигу Плюща. Но в Барнетте я узнала, что во мне живет художник. Странное дело, все началось с разочарования, даже с ошибки. Я выбрала основным курсом английского, но дополнительно пришлось записаться и на факультатив по искусству. Не помню, что там от нас требовалось, может быть, творческая экспрессия. Словом, я в начале второго семестра записалась на курс обучения поэзии, потому что первокурсник, который, кажется, подумывал назначить мне свидание, был поэтом, и я не хотела выглядеть перед ним полной невеждой.
Но оказалось, что в этой группе уже нет свободных мест, и меня перенаправили на другой дополнительный курс, под названием «визуальное постижение». Много позже я узнала, что избалованный временный преподаватель, которого в том семестре Бог наказал чтением лекций на нашем курсе, про себя звал его «визуальным недоразумением». Колледж гордился тем, что дает возможность не изучающим искусство студентам познакомиться с настоящим художником, а для него, приехавшего в Барнетт-колледж на один семестр, «визуальное недоразумение», где группа студентов, собранная со всех курсов, занималась основами живописи и историей искусства, был единственной нагрузкой. Одним прекрасным январским утром я оказалась среди них за длинным столом в студии.
Профессор Оливер опаздывал, и я сидела среди незнакомых студентов, стараясь ни с кем не встречаться глазами. Я в начале каждого курса всегда стеснялась. Чтобы не столкнуться с кем-нибудь взглядом, я уставилась в высокое мутноватое окно. За ним виднелись белые поля, на подоконник тоже намело снега. Солнечный свет падал на длинный неровный ряд мольбертов и табуреток, на поцарапанные столы, на выщербленный, заляпанный красками пол, на натюрморт из шляп, сморщенных яблок и африканских статуэток, установленный на подиуме, на круги спектров и музейные афиши. Я опознала желтый стул Ван Гога и блеклого Дега, но уходящие друг в друга квадраты, так и звенящие светом, были мне незнакомы. Роберт потом сказал нам, что это репродукция работы некого Джозефа Альберса. Вокруг все переговаривались, выдували пузыри из жвачки, царапали что-то в блокнотах, чесали животы. У девушки рядом со мной были ярко-пурпурные волосы, я еще утром заметила ее в столовой.