Тараш подозвал официанта, потребовал счет. Они молча встали. Было уже восемь часов.
Тамар надеялась, что если они поедут в вагоне фуникулера, то она еще застанет Анули дома. Анули непременно будет ее ждать.
А Тарашу хотелось идти пешком.
Опять разошлись их желания.
Тамар колебалась: уступить ему или нет? Но в это время Тараш подхватил ее под руку. (Он хорошо знал, женщину надо захватить именно в ту минуту, когда она в нерешительности.)
— Пойдем к Анули, Мисоуст, потанцуем. Ну же… — упрашивала Тамар. — Вернемся, поедем фуникулером, мы еще поспеем. Она обещала подождать.
— Пусть ждет, пока ей не надоест.
— Мне хочется потанцевать, Мисоуст, ну право же…
Но Тараш решительно заявил:
— Если после всего, что я показал тебе в музее, тебе хочется танцевать фокстрот, значит, ты не Тамар, которую я любил.
— Ты большой эгоист, Мисоуст.
— Да, эгоист. Альтруизм — лицемерие.
— Опять начинаешь свои афоризмы?
— Если мои афоризмы наскучили тебе, можешь послушать сегодня вечером афоризмы Манджгаладзе.
Тамар закусила губу. Промолчала…
Тараш остановился на тропинке. Подбоченясь, взглянул на Тбилиси.
Будто ураган стряхнул с неба звезды, и они усеяли собой всю долину, что лежала по обе стороны Куры. На холмах мерцали огоньки, как золотые лютики на черном бархате.
Тамар и Тараш под руку спускались с горы. Но Тарашу казалось, что он шагает в одиночестве, и хотя держал правой рукой локоть Тамар, но не чувствовал ее близости.
А Тамар в это время думала: «Застану ли еще Анули?» В ее воображении мелькали силуэты танцующих пар.
— Знаешь, Мисоуст, доктор Теделури, с которым нас познакомила Анули, — лучший танцор в Тбилиси,
— Ты все о фокстроте думаешь?
— Ты тоже мог бы хорошо танцевать фокстрот. Ты строен, одеваешься со вкусом.
— Одеваюсь я со вкусом, а безвкусных танцев избегаю…
— Но почему же тебе не нравится фокстрот?
— Этот танец выдуман сифилитиками.
— А доктор Теделури говорит, что мне идет его танцевать.
О-о! Много они понимают, твои доктора! — Ты всегда упрямишься, если тебе что-нибудь не понравится…
— Я хочу заказать тебе чесучовое платье с грузинскими ажурами, с вышитыми медальонами — такое, как мы видели в музее…
— Я не решилась бы надеть такое платье, Мисоуст.
— Почему?
— Все стали бы на меня глазеть. И так на меня таращат глаза, как на дикарку, из-за моих кос. Анули советует остричься.
Тараш остановился. Отпустил ее руку.
— Если ты острижешься, Тамар, между нами все будет кончено.
— Ты правду говоришь, Мисоуст?
— Правду. Так и знай!
Тамар рассмеялась.
— Не думаю, чтобы мы поссорились из-за таких мелочей.
— В этой жизни нет ни мелочей, ни значительных вещей. В сравнении с мирозданием, вся наша жизнь — мелочнейшая из мелочей.
Тропинка круто пошла вниз.
В стороне, прислонившись к дереву, стояли двое и безмолвно целовались.
Тараш снова взял Тамар под руку, крепко прижал ее к себе.
Они почти бежали по спуску, одурманенные страстью.
От волнения они молчали. Очнулись лишь у белевших ворот Мтацминдской церкви.
На церковном дворе серые ангелы каменели над могильными плитами. Сухие листья шуршали под ногами, усиливая терпкую печаль небытия.
Тараш привлек к себе голову Тамар, поцеловал в губы. Ощутил неприятный привкус помады, но желание было сильнее, и он поцеловал еще раз.
В лунном свете лицо Тамар казалось печальным. Молчаливая, она смотрела на него отчужденным взглядом, точно это была не его Тамар, не та девушка, чьей сладостной близостью он упивался всего лишь несколько дней назад.
Обняв ее одной, рукой за талию, другой обвил шею, закрытую тяжелыми косами, — такими же прохладными, какой была в этот миг земля.
Над ними сияла мтацминдская луна, бледная и бесстрастная, как пылающий уголь, брошенный на снег.
ГОВОРЯЩЕЕ ДЕРЕВО
На другой день, в семь часов вечера, Тараш позвонил у подъезда Парджаниани. Ему открыла старушка Кеке. Дома никого не оказалось. По словам Кеке, князь Ношреван забегал на минутку и опять куда-то ушел. Тамар, Анули и Манджгаладзе вышли вместе. Они собирались к портнихе на Чавчавадзевскую улицу.
Тараш пошел на Чавчавадзевскую, но уже не застал их там.
Портниха сообщила, что от нее они отправились в загс, а потом должны были отнести какие-то бумаги в институт.
«Пошли в институт представить доказательство, что Анули уже не княжна Парджаниани», — усмехаясь, подумал Тараш.
Вспомнил старую тетку Армадар и «превратившегося в тень» князя Парджаниани. «Как-то отнесется старик к этой новости?»
Спустившись на проспект Руставели, Тараш поразился обилию красивых женщин на улице.
Днем тбилисские женщины избегают гулять по солнцепеку, они ждут вечерней прохлады.
Тарашу захотелось пить. У киоска женщины и мужчины стояли в очереди за стаканом боржомской воды. Присоединился к ним. Взгляд его остановился на Мтац-минда.
На сумрачном массиве белела церковь Давида и блестели крестообразно подвешенные электрические лампочки.
«Кто знает, — подумал Тараш, — сколько сотен влюбленных пар уединились сейчас в складках этой романтической горы!»
Прервав свои размышления, он махнул рукой и вышел из очереди. Пошел по левой стороне проспекта.
Снова женщины.
Глаза,
плечи,
бедра.
Потоки юных девушек текли по проспекту. Худенькие и полные, смеющиеся и задумчивые; иные бледные, иные — кровь с молоком. Черные, карие, голубые глаза…
И для каждой обладательницы этих прекрасных глаз, для каждой найдется свой рыцарь.
Вот та, совсем юная, что так торопливо бежит одна. Как знать, может, в следующем переулке уже дожидается кто-то и уверенно возьмет ее под руку.
Вот две подруги, идущие вместе, встретили приятелей, гуляющих тоже вдвоем.
А вот прошла девушка с родинкой на щеке, у нее походка джейрана. Лицо ее, опаленное знойным солнцем Армении, смугло, как листья созревшего табака.
Потом прошли две светлолицые, с янтарными глазами. Как близнецы, похожи друг на друга.
Странная грусть охватила Тараша…
Двое пьяных стояли на перекрестке и о чем-то рассуждали, едва ворочая языком.
Тараш уловил слова одного из них:
— Эх, милый, жизнь некоторых людей похожа на роман бездарного писателя. Прочитаешь до конца и скажешь: лучше бы не читал.
— А жизнь других? — спросил стоявший рядом, в черной папахе.
Но Тараш не расслышал ответа.
Потянулась Университетская улица. Поток студентов запрудил тротуары, а местами и мостовую.
Группами стояли на перекрестках, смеялись, спорили, пели. И Тарашу вспомнился Латинский квартал в Париже, бульвар Сен-Мишель.
Прошла высокая, стройная девушка. Печальное ее лицо вызвало в памяти Тараша образ Элен Ронсер, и какая-то незажившая боль заныла в сердце.
Пожалел, что не ответил на ее последнее письмо.
Дошел до медицинского института. Шумно спускались по лестнице студенты, оглядываясь на Тараша.
Но напрасно искал он среди них красную шапочку Анули или берет Тамар цвета иволги.
Аудитории первого этажа были пусты. Во втором этаже сторожа подметали коридоры.
Вернулся. У подъезда института остановился трамвай, битком набитый пассажирами. Парни из озорства напирали на стоявших впереди.
Тараш вскочил в прицепной вагон. Неприятная мысль мелькнула у него: может быть, сейчас в переднем вагоне едут Анули и Тамар? И на них вот так же напирают парни…
Он спрыгнул на ходу с трамвая и зашагал по проспекту. Толпа только что высыпала из оперы, из театра Руставели и кино.
Тараша раздражало, когда прохожие с любопытством оглядывали его.
Эти назойливые взгляды катившейся по проспекту толпы будили в сердце Тараша чувство бесконечного одиночества и сиротливости. Захотелось увидеть Каролину, Почему-то в эту минуту она казалась ему ближе, роднее всех.
Продолжала томить жажда. Но все киоски с водами были осаждены публикой. Тараш не стал в очередь; он спешил в гостиницу, надеясь, что Каролина еще не спит.
Поднимаясь по лестнице, взглянул на часы. Половина двенадцатого.