Хотя на Тараше была изрядно выцветшая чоха и на плечах — небрежно перекинутый башлык, тем не менее соседи стеснялись его, как «чужого».
Некоторые саркастически улыбались, говорили:
— Оделся по-крестьянски! Бывший князь подлаживается под новое время.
Вообще-то говоря, появление Тараша вызвало немало толков.
Одни утверждали:
— Из Тбилиси прислали его заведовать школой. Другие двусмысленно ухмылялись:
— Разве уживется в Окуми человек, побывавший в Европе?
Глубокий старик Омар Ломиа поцеловал Тараша в правое плечо, обнял его, заглянул ему в глаза и, перекрестившись, сказал!
— Да будет благословенно имя господне! Вылитый Джамсуг! Точь-в-точь таким был покойный, когда в первый раз приехал из России.
Так, окруженный школьными товарищами, сидел вернувшийся на родину Тараш, беседовал на крестьянский лад и курил простой табак.
И непривычным теплом и нежностью наполнилось его сердце.
— Сколько у тебя ребят, Джвиби?
— А у тебя, Гурам?
— А у Геги?
— У Эстатэ?
— У тебя, Джвебе?
У Джвиби оказалось трое детей, все мальчики.
У Гурама — шестеро, девочки и мальчики. У Эстатэ двое померли, остались девочка и мальчик, они уже ходят в школу. У Джвебе пятеро детей.
— Сколько же мальчиков? — спрашивает Тараш.
— Все пятеро — мальчики.
— Ого! Я помню, ты любил охоту, да и рыбной ловлей не брезговал. Вот тебе и помощники. Забирай всех пятерых и шагай па охоту!
В свою очередь Джвиби, Геги, Эстатэ, Гурам и Джвебе вопросительно смотрели на Тараша. Никто не решался спросить: «А у тебя?»
Но Тараш и без слов понял их. Он задумался: никого не было у него, никого, кроме престарелой матери.
Опять вернулись к воспоминаниям детства.
— Помнишь, Мисоуст, как тебя понесла неоседланная лошадь на этой площади? Ты цеплялся за гриву и умолял: «Задержите лошадь!» А в этом году вы с Арзаканом взяли большой приз на скачках, — говорит Джвиби Дзаганиа.
— Я первый бросился тогда к твоей лошади, Гулико, — сказал Геги, — я ведь старше тебя на три года. Потом подоспели Омар, Джвебе и Отиа.
— А я помню, — вмешался в разговор отец Эстатэ Шелегиа, — как ты и Арзакан купались в окумской речке. Недалеко были мои посевы, на земле твоего отца. Отдыхаю себе в тени дуба, обеда дожидаюсь. Вдруг слышу крик. Подумал: «Не потеряла ли брода жена?» Вижу, бежит мальчонка Кац Звамбая и орет, как оглашенный. Я, как был, одетый бросился в воду и за уши вытащил тебя…
Началась церемония.
Двенадцати маланурам подали двенадцать палок с заостренными концами и с продетыми через них перьями.
Кинооператоры навели аппараты.
Старики крестьяне почтительно подходят к маланурам. Те благословляют их. Глубокие старцы стоят поодаль.
Молодежь наблюдает, как работают операторы. Некоторые разглядывают Лукайя Лабахуа, одетого «по-европейски».
— Лукайя-пижон!.. — пронзительно кричит кто-то с липы.
— Лукайя-чарльстон! — вторит другой.
— Лукайя-Чемберлен! — хохочет третий. Никто не знает, кто подарил юродивому Лукайя этот новенький костюм.
Джвиби Дзаганиа повел Тараша в церковь.
Какой маленькой и жалкой показалась Тарашу окумская церковка! А когда-то на корявую живопись иконостаса он смотрел с сердцем, исполненным благоговения.
Как будоражил его воображение этот написанный маслом у царских ворот оскалившийся дьявол, поверженный под копыта коня святого Георгия!
Потускнел библейский длиннобородый бог, стал похож на попа-расстригу. А эти бородатые апостолы напоминают безработных из бывших людей.
На южной стене Тараш заметил несколько старых фресок. Краски на них поблекли, и все же он загляделся на эти образцы старинного искусства.
Перед иконостасом без толку топтался тощий, старенький священник. (Старики пригласили его к этому дню из Илори.)
Он еле слышно бормотал строфы псалтыря.
Тараш любил слушать псалмы в чтении старых священников. Но сейчас он не мог разобрать ни одного слова.
— Вот тут, на самом почетном месте, стаивал, бывало, твой покойный отец, — шепчет Тарашу Джвиби Дзаганиа.
Церковь была пуста. По-видимому, народ собрался ради зрелища и предпочитал кино царству божьему.
С церковного двора донесся звук трубы.
Тараш вышел на паперть и увидел Лукайя Лабахуа, окруженного толпой. На груди у него висела серебряная икона.
Защелкали аппараты.
— Оиса! — возгласил Лукайя,
— Ганса! — грянула толпа.
С криками «оиса-гаиса!» трижды обошли церковь, Лукайя шел впереди процессии.
Тарашу снова вспомнилось детство, и от этих непонятных возгласов дрожь пробежала у него по телу»
За немногочисленной толпой верующих следовали киносъемщики с аппаратами, их ассистенты, шоферы. В выкрики «оиса-гаиса» по временам врывались пронзительные голоса мальчишек: «Лукайя-чарльстон! Лукайя-пижон!», придававшие патетике древнейшей мистерии комический оттенок.
Тараш достал блокнот и подробно записал всю церемонию.
Двенадцать малануров отделились от толпы. Их заперли в церкви, на дверь повесили замок. Раздвинув толпу, освободили проход до церковных дверей. Поперек этой дорожки положили палку во всю ширину церкви. Потом открыли двери, выпустили пленных «тариэлов».
Разделившись на две группы, малануры с двух концов ухватились за палку. Долго тягались обе стороны, стараясь перетянуть палку, но их борьбе уже недоставало того яростного пыла, которым отличалась прежняя малануроба.
Победу одержали «царские тариэлы», что, впрочем, никого не огорчило.
Победители уселись на церковной паперти, а «дадиановские тариэлы» устроились под липами. И, как бывало встарь, началось состязание в стихотворстве.
Не было при этом и того словоблудия, которым отличались в старину царские малануры. Однако несколько «крылатых» словечек все же было произнесено.
Затем началось метанье палок, но ни одному малануру не удавалось перебросить палку через церковь.
«Когда страсти молчат, тогда и мастерство не обретает полной силы», — подумал Тараш Эмхвари, и как раз в эту минуту из рядов дадиановских малануров выступил вперед рыжий верзила, метнул палку и перекинул ее через церковный купол.
Раздались дружные хлопки.
Оператор наставил аппарат, попросил рыжего принять картинную позу.
Тараш всмотрелся в него.
Нос у рыжего был изогнут, словно клюв у стервятника. Да и сложением своим он напоминал коршуна с обломанными крыльями. Громадный кривой кинжал висел на боку у этого великана.
Когда на него направили объектив, он вдруг сжался, глаза его забегали.
Смутная тревога охватила Тараша при виде этого человека. Схватив руку Джвиби Дзаганиа, он спросил:
— Кто это?
— Джамлет, старший сын Ломкаца Тарба. После смерти отца вернулся из города. Говорят, бежал из тюрьмы. А до того разбойничал в Абхазии, — зашептал Джвиби.
— Какое у него странное лицо, — пробормотал Тараш. Ему стало не по себе. Он попрощался с Джвиби и пересек церковный двор. Недалеко от дома Кац Звамбая его нагнал Лукайя Лабахуа.
Дубовые ворота Кац Звамбая были на запоре. — Остерегается, шуригэ, — сказал Лукайя в ответ на недоумение Тараша.
— Чего же?
— Как чего, шуригэ? Разве не слыхал, что Тарба и Звамбая теперь кровники?
Тараш промолчал. Перед ним встало напряженное лицо Джамлета Тарба, его изогнутый кинжал.
Потом он провел рукой по лицу, словно снимал с глаз паутину.
— Box, Кац, в-о-о-о-о-х!
У Тараша защемило сердце. Это «вох» он слышал в детстве то у мельницы, то в поле, то в лесу, когда перекликались друг с другом окумские крестьяне.
— Box, Кац, в-о-о-о-о-х! — кричал Лукайя.
Из-за стогов кукурузной соломы выскочили взбудораженные волкодавы, бросились к воротам и к высокой изгороди из акаций.
Тараш опознал лишь одну старую дворняжку. Кац Звамбая цыкнул на собак, посмотрел в щелку, затем отодвинул засов.
— Слава создателю, что вы пришли в мой дом, — сказал он. И, перекрестившись, прибавил: — А я думал, что это малануры.
Арзакан и Дзабули не вышли к гостям.