Витек, правда, ничего не говорил, но Мартуся так прониклась, что грохот в дверь ванной и у нас было слышно. Через пару минут еще лучше были слышны ее крики:
— Он самый, гаденыш вшивый! Болек, конечно! Откуда фото?
Мы объяснили. Не мешало все же удостовериться. Здесь — Бодя, там — Болек. Я попыталась украдкой снова позвонить Павлу, Конрад был недоступен. Собравшись с силами, набрала номер Клары — телефон отключен.
Как всегда, мало говорившая, но много размышлявшая Аня решила дело:
— На данном этапе мне кажется целесообразным подключить маленький кусочек полиции. Подчеркиваю — совсем маленький…
Прежде чем комиссар Беляк в гордом одиночестве если не считать трех кремовых роз, нанес нам очередной визит, мы успели провернуть массу дел и получить определенные сведения. Я пожертвовала собой и лично съездила к пани Изе, которая тоже пошла навстречу и спустилась с четвертого этажа, чтобы пообщаться со мной в магазинчике сувениров неподалеку от издательства. Секретарша была жутко заинтригована.
Взглянув на фотографию, она не сомневалась.
— Разумеется, это Болек Скочигай, я отлично его помню. Качество, конечно, не очень, но я абсолютно уверена. А что, опять кого-то подвел?
— Пока не знаю, но хотелось бы одну мелочь уточнить. Как его все-таки зовут — Бодя или Болек?
— Болек, конечно, — удивилась пани Иза. — Это ведь уменьшительное от Болеслава! Ах, да. Вы же с моей племянницей разговаривали, Зуза все время эти имена путает…
Черт! Интересно, что еще Зуза перепутала?..
С Павлом я пересеклась в кафешке на улице Гагарина, ему совсем рядом, а мне — по дороге. На долгие задушевные беседы ни у него, ни у меня времени сейчас не было.
— Так лежит этот гад в больнице, в конце концов, или нет? — раздраженно спросила я. — А то его позавчера вечером в Кракове видели. Его что, на побывку отпускают?
Павел страшно удивился:
— Не может быть! Ты уверена?
— Люди, что знают его лично, еще не ослепли и амнезией не страдают… Мартуся столкнулась с ним в краковской пивной, а пани Иза только что подтвердила его личность. Ни в жизнь не поверю, что они сговорились, тем более что вообще не знакомы… Опять же невероятно, чтобы были два Скочигая, и оба — Болеславы!
— Тогда я ничего не понимаю. Позавчера этот придурок был у него в больнице вместе с Кларой, и в придачу не с утра, а после обеда. Полный дурдом!
— Оба вместе с Кларой у его постели дежурили.
— Нет, Клара к нему пошла, а он дожидался…
Обретенная было ясность опять затуманилась.
— Найди мне Конрада! Пусть сам на эту рожу посмотрит и скажет, кто это такой!
— Не нравится мне это дело. Слишком воняет! — мрачно констатировал Павел, на чем мы и расстались.
С Юлькиным Альбертом были сплошные сложности. Полиции он боялся больше всего на свете, и даже не скрывал этого, и говорить с ними отказывался наотрез. В Варшаву он приехал всего на один день, какая-го деловая встреча, и тут же возвращался, но посвятить часа два на разглашение тайн был готов. Да что там готов — прямо-таки горел желанием.
На Аню он согласился. Та приехала буквально на секунду раньше и успела мне шепнуть, что с Беляком она договорилась на вечер. Наталка уже сидела на лестнице, что вела в спальню для гостей, где я ее спрятала под свою ответственность, поверив на слово Малгосе, будто оттуда отлично слышно все происходящее в гостиной и столовой.
Альберт появился во второй половине дня, так что вполне еще успевал вернуться в Краков к полуночи. Впечатление он произвел на нас хорошее, из напитков выбрал кофе и приступил к делу.
— Вы, уважаемые дамы, в курсе. Отличные манеры один укольчик, почти как у стоматолога, — и быстро приходишь в себя, а связывать — так просто мастера, никаких следов не остается. А я пораньше очухался, притворился, что в отключке, и успел одного рассмотреть. Ну и троглодит, доложу я вам! Амбал, морда тупая, только волосы нетипичные: башка не совсем бритая, а так, сантиметра на полтора, и, чтоб мне лопнуть, еще и курчавые! Будь он вообще черный, так ничего странного, ан нет, темно-рыжий, такой вот красавец. По образованию я художник, так что портретик потом украдкой набросал, не шедевр, конечно, но я горжусь. Похож.
— Где?.. — начала Аня.
— Дайте посмотреть! — решительно потребовала я.
— Разумеется, я захватил. — Не прерывая своего рассказа, Альберт достал из чемоданчика папку. — Вот, пожалуйста. А чтоб было еще смешнее, я один голос узнал. Слух у меня, конечно, не абсолютный, но я и не глухой. С юности, можно сказать, с актерами трусь. В театре декорации в антрактах менял, на телестудии, опять же во время озвучивания режиссер всю душу вынет: это говори более грозно или хрипло, писклявее там, ты боишься, а ты слезы сдерживаешь, в общем, всякого такого понаслушался.