- Я не сохранил в памяти этих слов.
- Зато историографы вашего величества сохранили. "Спускайте собак! Будем веселиться!" Вот твои слова - verbatim. И в тот же день ты женился - в третий, кажется, раз. Один султан приказал удавить свою жену, потому что она потела в неподобающие моменты. То был честный, прямой человек. По-моему, ты по сравнению с этим восточным владыкой - жестокий изувер, лицемерный и лживый.
- Я правил почти сорок лет, и никто не смеет сказать, что я хоть раз проявил неискренность или выбрал окольный путь. Я всегда был верен слову и всегда любил мир...
- Полно, Генрих. Ты не на заседании парламента и не на приеме послов. Поговорим лучше о Кромвеле, твоем главном министре Томасе Кромвеле. Твоем сподвижнике...
Генрих побледнел.
- ...твоем поводыре...
Генрих покраснел.
- ...организаторе почти всех важных судебных процессов, единственном человеке, которого ты называл своим другом, что не помешало тебе отправить его на эшафот. За что?
- Он напоминал мне об этом ужасном деле, о казни Анны...сказал Генрих неуверенно.
Андрис только усмехнулся.
- Он подсунул мне эту уродину, герцогиню Клевскую.
- Какой вздор, Генрих.
- Он...
- Он, как и Анна, был слишком проницателен, слишком талантлив, чтобы уцелеть. Сладко было тебе читать его отчаянный вопль в письме из тюрьмы: "Пощады! Пощады! Пощады!" - Я пощадил его. Я повелел заменить квалифицированную казнь простым отсечением головы.
- Напомни нам, Генрих, от какой же участи избавил ты своего лучшего друга?
- Подвергаемого этому наказанию вешали, затем, еще живого, снимали с виселицы, сжигали ему внутренности, с каковой целью во вскрытую брюшную полость помещали горящую смолу или наливали кипящее масло или свинец либо другую пригодную для данного случая жидкую горячую субстанцию - дело это, кстати, требовало большого мастерства, ибо наказуемый не должен был умереть раньше времени,- после чего преступника четвертовали и обезглавливали.
- Да, ты явил великую милость Томасу Кромвелю. И сказал очередную историческую фразу: "Меня побудили казнить наиболее верного слугу из всех, которых я когда-либо имел". Все были жутко тронуты.
- Я любил Кромвеля! Меня заставили его убить!
- И всех его друзей? И семидесятилетнюю графиню Солсбери, виновную лишь в том, что происходила из рода Йорков, свергнутых полвека тому назад? Ну а последнюю жену, Екатерину Говард, ты мог бы пощадить - такая молоденькая, ей и двадцати не было.
- Я хотел помиловать ее на эшафоте. Это укрепило бы ее чувства ко мне, которые стали ослабевать в силу моего возраста.
- Но передумал?
- Стоя у плахи, она заявила, что всю жизнь любила простого дворянина и хотела быть его женою больше, чем королевой. Не обо мне вспоминала она на пороге смерти, она оплакивала свою любовь и недостойный ее объект, казненный мною накануне. Как мог я простить ее?
- И здесь зависть, Генрих. Зависть к Мору, к нежнейшему поэту графу Серрею, которому отрубили голову за неделю до твоей смерти, к Анне Болейн, к Томасу Кромвелю, к юной, полной любви Екатерине Говард... Вот какое чувство вело тебя, заставляло купаться в крови... Вот что тебе надо играть, Миха,всепожирающую, кровоточащую, беспросветную зависть. Это - доминанта роли. В твоей власти расцветить ее, придать глубину, снабдить оттенками, но не в ущерб главному. У тебя есть вопросы?
Льян, с трудом отделяя себя от Генриха, не отвечал.
- Хорошо, Миха. Встретимся завтра, продолжим разговор.
- В это же время,- прогудел Льян. Он кивнул Андрису, еще раз - в сторону Велько и Года и медленно удалился.
Андрис перехватил безучастный взгляд Года.
- Похоже, вам не по нутру такой разбор роли Генриха.
Год пожал плечами.
- Вам предстоит работать с Льяном. Вы видели его на экране? Как он вам показался?
- Я увидел его впервые сегодня. Сейчас. Он слишком покорен. Может быть, это удобно для режиссера.
- Вы не согласны, что режиссер должен дать актеру стержень, основную линию роли?
- В данном случае - зависть?
- Почему бы нет. История Генриха хорошо ложится в это русло.
Год встал и взялся рукой за подпорку навеса.
- Вы, Рервик, никогда не встречали, не чувствовали, не понимали убийцу ранга Генриха Восьмого. Богатейшая натура изверга и садиста низводится вами до скучной и плоской фигуры. Льяна вы загоняете в примитивную схему: играй зависть - черную, всеохватывающую зависть. Генрих страстно любил Анну Болейн и питал искреннюю дружбу к Томасу Кромвелю. Любит - и убивает. Трагический закон, логика тирании. Здесь таятся куда более глубокие, сложные и интересные для художника проявления человеческой души, чем зависть; как ее ни обряжай.- До той поры глухой, голос Года зазвенел: - Дело в том, Рервик, что для вас Генрих - всего лишь исторический персонаж, кукла. Вы не чувствуете живой плоти этого образа. Вы не жили в его время, рядом с ним. Его психика непроницаема для вас. После того, что я сейчас слышал, мне кажется, вам вообще не следует браться за этот фильм.
- Я еще не получал такой отповеди,- сказал Андрис.
- Это тебе полезно,- отозвался Велько, долго молчавший.
- Но я еще не сдался. Я сопротивляюсь.- Андрис повернулся к Году: Послушайте, Авсей, согласись я с вами, что будет с планами содействия процветанию Леха? Вспомните, вы только что говорили - оживление экономики, приток туристов.
- Все остается в силе. Вам просто придется снять другой фильм - живую трагедию, ужас наших дней, а не картонные исторические страсти. Вы же документалист, как говаривали в старину, милостью Божьей. Я вам дам то, о чем только может мечтать режиссер,- документ. И Льяну не придется рядиться в средневековое барахло и надувать щеки, изображая чуждого ему Генриха.
- Вы сказали - документ?
- Да.
- Какого рода документ?
- Вам, кажется, по душе исторические аналогии. Представьте, что вы хотите снять картину о Фемистокле, а я подвожу вас к замочной скважине. Вы приникаете к ней и видите курносого крепыша, который под хохот толпы громит бедного Аристида на ареопаге. Вы слышите его хриплый голос и различаете темное пятно пота на пыльном хитоне. А потом стоите рядом с ним на смолистом настиле триеры и щурите глаза от пламени, охватившего Ксерксовы неуклюжие посудины, набитые награбленным скарбом, слышите шипенье головней и шепот соседа, обращенный к густо тонущим персам: "Нету в Элладе покоя для ищущих крови и злата..."