Такого солидного судьи я, пожалуй, никогда еще не видел. Весит он не меньше трехсот фунтов, седые волосы свисают непослушными прядями, каждый кулак – размером с пасхальный окорок. Плашка на скамье гласит: «Почтенный Цезарь Т. Ноубл».
– Поверить не могу, что тебе попался этот судья, – шепчет Крис. – Мы называем его Мистер Говори-по-делу.
Заключенный, в одиночестве сидящий на скамье подсудимых, встает, позвякивая кандалами. Теперь я узнаю его профиль. Это Эндрю.
– Мистер Хопкинс, я вижу, ваш защитник не явился на слушание, а потому задам вопрос непосредственно вам: признаете ли вы себя виновным в совершенном преступлении?
Я стремглав несусь по центральному проходу. На встречах «Анонимных алкоголиков» мы иногда скандируем: «Притворяйся – и получится». Мне не впервой. Я смогу.
Судья – да что там, все присутствующие! – в изумлении таращится на меня.
– Прошу прощения, – прокашливается Ноубл, когда я перескакиваю через ограждение и становлюсь возле Эндрю, сжимая его плечо. – Будьте так любезны представиться.
– Эрик Тэлкотт, Ваша честь. Я адвокат с лицензией на практику в штате Нью-Гэмпшир. Но я подал ходатайство на ведение дела в режиме pro hac vice. Моим попечителем от штата Аризона выступает Кристофер Хэмилтон… и я, хм, уполномочен выступить в этом зале, если мое ходатайство было удовлетворено.
Судья заглядывает в свою папку и снова смотрит на меня.
– Сэр, вы, очевидно, не в себе. У меня не только нет этого предполагаемого ходатайства, но я также нахожу крайне неуважительным ваше внезапное появление в зале и вмешательство в ход судебных разбирательств. – Глаза его буквально пронзают меня. – Может, у вас в Нью-Гэмпшире так принято, но в Аризоне мы действуем иначе.
– Ваша честь, – вступает Крис, – позвольте представиться: Крис Хэмилтон. Это я несу ответственность за пресловутое ходатайство. Мы попросили секретариат направить ходатайство или непосредственно вам, или любому другому судье, кто мог достаточно быстро поставить подпись… но, конечно, я прекрасно знаю о склонности Вашей чести к идеальному порядку во всех аспектах судопроизводства.
Еще шаг – и Крис расцелует его внушительную задницу. Но в Аризоне это, похоже, срабатывает. Судья подзывает секретаря.
– Позвоните в секретариат и узнайте, нет ли там какого-нибудь ходатайства. Поданного и, желательно, удовлетворенного.
Секретарь берет трубку и произносит слова, напрочь лишенные громкости. Никогда не понимал, как им это удается, но такой умелец находится в каждом суде. Договорив, он поворачивается к судье.
– Ваша честь, судья Юматалло только что удовлетворил ходатайство.
– Мистер Тэлкотт, вам сегодня везет, – говорит Ноубл без тени доброжелательности в голосе. – Ваш клиент признает свою вину?
Стараясь даже краем глаза не глядеть на Эндрю, я говорю:
– Нет.
Эндрю, напрягшись, шепчет:
– Ты же говорил…
Я шепотом же его осекаю:
– Потом!
Судья листает материалы в своей папке.
– Вижу, вам установили залог – миллион долларов наличными. Вы, мисс Вассерштайн, должно быть, хотите, чтобы сумма осталась неизменной?
Он смотрит на прокурора, о котором я до этого момента и не вспомнил. Ее каштановые кудри собраны в тугой узел, а губы, похоже, не знают улыбки.
– Да, Ваша честь, – отвечает она, вставая.
И только тогда я понимаю, что она беременна. Не просто, заметьте, беременна, а уже на той стадии, когда ребенок готов выпрыгнуть наружу со дня на день. Превосходно! Значит, мое новое проклятие – это прокурорша на сносях, чья симпатия естественным образом будет на стороне потерявшей ребенка женщины.
– Это дело о похищении имеет чрезвычайную важность для штата Аризона, – говорит она. – И, учитывая, что подсудимый уже проявил свою неблагонадежность и может проявить ее вновь, мы считаем, что о снятии залога не может быть и речи.
Я, прокашлявшись, встаю.
– Ваша честь, мы настоятельно просим вас обдумать вопрос залога. Мой клиент ни разу не привлекался…
– Позвольте возразить, Ваша честь.
Прокурор поднимает сложенную гармошкой распечатку, и та расправляется до самого пола. С документом такой длины Эндрю Хопкинс может показаться преступником века.
– Вы могли бы и упомянуть об этом, – сквозь зубы цежу я в сторону Эндрю.
Нет ничего хуже для адвоката, чем когда прокурор выставляет его дураком. Подзащитный тогда автоматически превращается в обманщика, а ты сам – в человека, не справившегося со своими обязанностями.
– В декабре тысяча девятьсот семьдесят шестого года подсудимому выдвинули обвинение в нападении… тогда еще под именем Чарлз Эдвард Мэтьюс.
Судья ударяет молоточком о трибуну.
– Слушать больше не желаю! Если миллиона хватило, чтобы удержать подсудимого в Нью-Гэмпшире, двух должно хватить, чтобы он не сбежал из Аризоны. Наличными.
Приставы тащат Эндрю прочь, цепи его кандалов звенят.
– К чему вы ведете? – спрашиваю я.
Судья поджимает губы.
– В мои обязанности не входит объяснять вам, в чем заключаются ваши обязанности, мистер Тэлкотт. Кто вообще учит студентов-юристов в Нью-Гэмпшире?
– Я учился на юридическом в Вермонте, – поправляю его я.
Судья лишь презрительно фыркает.
– Вермонт – это тот же Нью-Гэмпшир. Следующее дело.
Я пытаюсь поймать взгляд Эндрю, но он не оборачивается. Крис хлопает меня по плечу, чтобы подбодрить, и я наконец вспоминаю о его существовании.
– Здесь всегда так, – с сочувствием говорит он.
Когда мы выходим, я замечаю прокурора, поглощенного беседой с пожилыми супругами.
– Ты хорошо знаешь окружного прокурора?
– Эмму Вассерштайн? Достаточно хорошо. Свое потомство она, скорее всего, сожрет. Крутая дамочка. Я давно с ней не сталкивался, но сомневаюсь, что беременность смягчила ее нрав.
Я вздыхаю.
– А я надеялся, что это какая-то гигантская опухоль.
Крис ухмыляется.
– Хуже, по крайней мере, уже не будет.
В этот момент Эмма Вассерштайн разворачивается и уводит пожилую пару из зала суда. Пара эта, очень хорошо одетая, явно нервничает. Я сразу распознаю в них смятение, которое обычно охватывает не знакомых с системой правосудия людей. Мужчине около пятидесяти пяти, он смугл, нерешителен. Он обнимает жену, которая, споткнувшись, налетает прямо на меня.
– Disculpeme, – говорит она.
Волосы цвета воронова крыла, веснушки, которые не скроешь под пудрой, черты ее лица… Я отступаю назад, пропуская женщину, которая одна в целом свете может быть матерью Делии.
Залы суда всегда полны звуков: скрип подошв, тихий шепот свидетелей, репетирующих речь, звон мелочи, клацанье рукоятей на торговых автоматах. А вот хлопают в ладоши здесь нечасто, хотя хороший суд – это всегда хорошее представление. Потому, услышав аплодисменты, я судорожно озираюсь в поисках источника непривычного звука.
– Не лучший твой выход, – говорит шагающий мне навстречу Фиц, – но я поставлю тебе восемь баллов из десяти дам, так сказать, гандикап: ты же после перелета.
И я уже не могу сдержать улыбки.
– Господи, как я рад увидеть хоть одно доброжелательное лицо!
– Ничего удивительного – после такого-то сражения с Медеей! А где Делия?
– Не знаю, – честно признаюсь я. – Она позвонила сказать, что Софи заболела, но я не смог с ней связаться.
– Значит, она даже не знает, что слушание уже состоялось?
– Еще десять минут назад даже я не знал об этом слушании.
– Она тебя прикончит.
Я согласно киваю. Из кармана Фица торчит блокнот. Я тут же выхватываю его и пробегаю глазами по заметкам. Фиц явился сюда не затем, чтобы оказать нам моральную поддержку. Он пишет об этом в свою газету.