– Может, и прикончит, но только после тебя, – сухо отмечаю я.
– Ну что же, – Фиц виновато наклоняет голову. – Будем соседями в аду.
Мы идем по коридору, и я понятия не имею, какова наша конечная цель. Не удивлюсь, если этот коридор выведет нас снова в тюрьму.
– Поезжай к ней, – советую я. – Мы живем в трейлере в Месе. Трейлер размером меньше, чем будка Греты.
– В любом случае там должно быть уютнее, чем в мотеле, на который раскошелилась моя газета. Мотель расположен в очень удобном месте – прямо возле аэропорта «Скай Харбор». Настолько близко, что каждый раз, когда там взлетает самолет, бачок сам сливает воду.
Я достаю из нагрудного кармана ручку и записываю у Фица на ладони по-прежнему чужой мне адрес.
– Скажи, что я приеду как только смогу. И попроси позвонить, чтобы я знал, как дела у Софи. И если получится сделать это ненавязчиво, будь добр, сообщи ей о слушании.
По коридору я ухожу, подгоняемый смехом Фица.
– Трус! – кричит он мне вслед.
Я оборачиваюсь с усмешкой.
– Слабак, – откликаюсь я.
Через полчаса я оказываюсь в том месте, где все начиналось в приемной тюрьмы Мэдисон-Стрит. И снова приходится спорить с той же женщиной насчет моей справки из коллегии. Мне велят ждать, пока приведут моего клиента. Вот только на этот раз его таки приводят. Эндрю дожидается, пока надсмотрщик запрет дверь в крохотную комнатушку, прежде чем взорваться.
– Невиновен?!
Основная задача адвоката – защищать интересы клиента. Но как быть, если интересов у клиента не осталось? Как быть, если клиент усложняет и без того непростую ситуацию и просит о том, что причинит немыслимую боль женщине, за которую ты готов отдать жизнь?
– Эндрю, я вас умоляю… Я думал, одной ночи в тюрьме будет достаточно, чтобы вы передумали здесь прописаться. – Глаза его вспыхивают, но он не говорит ни слова. – И потом, по-вашему, как это воспримет Делия? – добавляю я. – Увидевшись с вами вчера вечером всего на полчаса, она уже потеряла покой.
– Но истинной причины ты не знаешь, Эрик. Она меня ненавидит. Ненавидит за то, как я с ней поступил.
Делия плакала, вернувшись домой, но я не стал спрашивать почему. Предположил, что это нормально, когда твоего любимого отца сажают в тюрьму. Я не стал спрашивать; я не мог спросить, будучи адвокатом ее отца… И, оставаясь адвокатом ее отца, я не могу посвящать Эндрю в ее соображения на этот счет.
– Это она попросила меня не признавать вину, – сознаюсь я. – Она настояла.
Эндрю поднимает глаза.
– До того как увиделась со мной или после?
Я, не дрогнув, лгу:
– После.
Когда же этому всему придет конец?
Обессилев, он опускается на стул, и я впервые замечаю синяки у него на лбу и около рта. И следы ногтей на шее. На слушании я был настолько занят судьей, что даже не взглянул на своего подзащитного. Он долго молчит, и единственный звук в комнате доносится из бьющейся в предсмертных конвульсиях лампы на потолке.
– На нее сейчас столько всего навалилось, – вкрадчиво увещеваю его я. – Вы двадцать восемь лет прожили с осознанием возможности такого исхода, а для Делии это было потрясением. Ей нужно немного времени. И ей нужно знать, что вы готовы дать ей его. – Я запинаюсь. – Вы пошли на громадный риск, чтобы быть с ней, Эндрю. Зачем же останавливаться сейчас?
Я вижу, что он сомневается, а другого мне и не надо.
– Если я послушаюсь, – наконец произносит он, – что со мной будет?
Я качаю головой.
– Не знаю, Эндрю. Но если вы меня ослушаетесь, могу точно сказать, что будет с вами. И мне кажется…
Внимание мое привлекает арестант, идущий мимо нашей комнаты. В крохотном окне я различаю его седые волосы до плеч и ссутуленные плечи. Ему, должно быть, лет семьдесят, а то и все восемьдесят. Эндрю может ожидать такая же участь.
– Мне кажется, все заслуживают второго шанса, – договариваю я.
Эндрю опускает голову.
– Можешь передать Делии кое-что?
Он спрашивает о том этическом канате, на котором я балансирую. Как адвокат я давно привык к подобной эквилибристике, но сейчас я вспоминаю, что этот человек – не просто мой клиент, а его дочь – не просто свидетельница. И земля становится дальше еще на тысячу миль.
– Все, что вы скажете, не покинет этих стен, – заверяю его я.
Эндрю кивает.
– Хорошо.
И сделка заключена: плечи его расправляются, кулаки разжимаются, мы обмениваемся доверием.
Я, откашлявшись, деловито извлекаю из портфеля блокнот.
– Ну что же, – начинаю я подчеркнуто сухо, – расскажите, как вам удалось ее украсть.
На этом этапе клиент обычно вопит: «Я этого не делал!» Или: «Клянусь, меня просто попросили поставить эту машину в гараж. Я не знал, что она ворованная!» Или: «Я надела джинсы своего парня. Откуда мне было знать, что там в кармане лежит пакет травки?» Но Эндрю уже признался во всем, а цепочка улик; тянущаяся через тридцать неполных лет, безошибочно указывает на то, что они с дочерью жили под вымышленными именами и с вымышленными биографиями.
Его дочь… Женщина, у которой на щеке три веснушки, сложенные в созвездие Ориона; женщина, которая полностью знает текст песни «Крушение Эдмунда Фицджеральда»; женщина, которая прижала мою руку к своему животу и сказала: «Я на сто процентов уверена, что это пятка. Или голова».
Эндрю делает глубокий вдох.
– Мне дали ее на выходные, как мы и оговаривали при разводе. Я сказал ей, что мы отправляемся в путешествие. Ты же сам знаешь, как это бывает, когда обещаешь что-то хорошее Софи, а она начинает…
– Прекратите! – прерываю его я. – Я не позволю вам сравнивать свою ситуацию с нашей, понятно?
Он начинает заново.
– Знаешь, как бывает, когда обещаешь ребенку что-то чудесное? Как будто протягиваешь целую горсть конфет. Бет была в восторге, ей очень хотелось каникул…
– Бет.
– Так ее звали… тогда.
Я, кивнув, записываю имя в блокноте. Оно ей не идет. Я зачеркиваю имя жирными черными линиями.
– Я заскочил к себе домой – после развода я жил в студии в Темпе – и упаковал столько вещей, сколько влезло в чемоданы. Остальное – бросил. И мы поехали…
– У вас не было готового плана?
– Я даже не знал, смогу ли это сделать, пока мы не выехали на трассу. Я так злился…
– Погодите. – Если он украл Делию, чтобы отомстить или насолить кому-нибудь, я не желаю об этом слышать. В противном случае я не смогу защищать его, не прибегая к лжесвидетельству. – Значит, вы выехали на шоссе… И что произошло дальше?
– Я двинулся на восток. Как я уже говорил, я ни о чем не думал… Мы ночевали в мотелях, где можно расплачиваться наличными, и каждую ночь придумывали себе новые имена. В какой-то момент я понял, что приближаюсь к Нью-Йорку. Ну, понимаешь, в Нью-Йорке живут миллионы людей, никто не заметит двух новых…
Мы с Делией ездили в Нью-Йорк еще студентами. Она сгорала от нетерпения. Говорила, что всю жизнь мечтала там побывать.
– Мы остановились в каком-то маленьком отеле, я даже названия его не помню. Помню, что рядом был вокзал. Я зарегистрировался под именем Ричард Ворт, а портье спросил, присоединится ли к нам миссис Ворт. Я сказал, что моя жена недавно скончалась. – Эндрю поднимает взгляд. – И только секунду спустя понял, что Бет все слышала.
– И что было потом?
– Она расплакалась. Мне пришлось увести Бет из вестибюля, пока с ней не случилась истерика. Портье я сказал, что дочь тяжело переживает утрату. Я отвел ее в номер и усадил на кровать. Я хотел сказать ей правду, сказать, что просто выдумал это но почему-то не смог. А вдруг Бет ляпнула бы при портье, что ее отец соврал? Любой здравомыслящий человек догадался бы, что творится что-то неладное… Я не мог рисковать. – Он качает головой, лицо его искажено. – Я сам вырыл себе могилу, притворившись, будто Элиза мертва. Но если честно, чем дольше я об этом думал, тем больше убеждался, что сделал правильно. Если Бет вдруг заговорит о матери, или спросит, когда та ее навестит, или закатит скандал, я всегда смогу с грустью посмотреть в глаза свидетелям и тихо сказать: «Понимаете, ее мать недавно скончалась». И люди, свидетели, тотчас нам поверят.