— Очнулась, подлая…
Слева от Забавы, у стенки чулана, отгороженного занавесями, сидела Красава. Непривязанная, с разлохмаченной головой.
— Ах ты, голь перекатная… сманила меня в побег, да сама же к чужанам и вывела. Из-за тебя в полон-недолю иду…
Забава молча отвернулась. Вздохнула, приоткрыв рот — сухие, спекшиеся губы разлепились с трудом. Подтянула ноги, попыталась устроиться так, чтобы запястьям стало полегче. Не получилось. Кто-то привязал ее хитро — так, чтобы она только-только могла сидеть. Ни прилечь, ни даже чуток повернуться веревки не позволяли.
— Всю ночь в мокром платье на голых досках просидела. — Перечисляла Красава. — Зубами щелкала, как волк. Промерзла, глаз не сомкнула. Со вчерашнего дня не кормлена — и все из-за тебя, уродина…
Сестра плакалась и жаловалась на Забаву до тех пор, пока в чулан за занавеской не вошел давешний чужанин — тот, что разговаривал с ними прошлым днем. По-прежнему наряженный в рубаху из дивного шелка, красного с синевой.
На этот раз лицо его было хмурым. И, едва ступив за занавески, он отрывисто бросил несколько слов злым голосом. На чужанском языке. Потом присел перед Забавой на корточки, не обращая внимания на Красаву. Сказал, словно рыкнул:
— Ты. Зачем ты бежать? Тут раба, там раба…
Забава в ответ только глянула. Но не до конца, видать, выбила из нее тетка Наста непокорный дух, потому что взгляд вышел яростный, ненавидящий.
— Говори… — Прошипел чужанин. И с перекошенным лицом кинул руку ей на грудь. Стиснул до боли.
— Я не раба, — Сбивчиво выдохнула Забава, едва удерживаясь от крика. Снова глянула с ненавистью, ощутив, как кривятся губы — и на глаза наворачивается слеза, жгучая, стыдная сейчас, перед этим чужанином. — Я этой дурехе сестра. Отцы наши братьями были…
Чужанин вдруг отдернул руку — и Забава все-таки заплакала. Но беззвучно, вскинув голову и хватая воздух ртом, так, чтобы не было слышно всхлипа.
Северный гость тем временем развернулся к Красаве, не вставая с корточек. Сказал коряво, едва понятно:
— Сестер? Говорить?
— Ой, да какая сестра? — Возмутилась Красава. — Кто ж рванину бездомную за родню считает. Мало ли кто у моего отца в братьях ходил? У нищеты рода нету.
Чужанин опять что-то сказал на своем. Повернулся к Забаве.
— Твой сестер говорить, это ты ее вести в побег. Ты и она — подарок для мой брат. Он тебя и наказать.
Блеснул длинный нож, который чужанин выхватил из ножен на поясе. Руки Забавы упали вниз обрубками дерева.
— Ты, — заявил чужанин, глядя ей в лицо льдисто-холодным взглядом. — Ухаживать свой сестер. Хочу дарить мой брат красивый девка… делать, что она сказал. Понял?
Он встал и вышел. Забава съежилась, баюкая онемевшие руки. И тут Красава, подобравшись поближе, пнула ее по левой ноге. Как раз по тому месту, где и так болело. Зашипела:
— Слышала, что чужанин сказал, тварь безродная? Будешь мне прислуживать как прежде. Нет, в два раза усердней. Иначе пожалуюсь чужанину, и он тебя враз своим воям кинет. На потеху-поношенье. Поняла?
Сестра еще раз ее пнула, и деловито приказала:
— А теперь поднимайся. Ноги мне разотри, заледенели от сиденья. И волосья руками разбери, косу заплети. Хорошо бы чужанин гребень дал — не казаться же его брату нечесаной. Еще и одежда у меня после той реки грязнющая, сменить бы…
Онемелые руки Забавы с трудом отходили, в ладони словно иголок напихали — и было так больно, что поднять их казалось ей делом непосильным.
Но перечить Красаве нельзя, это Забава понимала. Чужане и так разъярены из-за ее побега. Кто знает, что они сделают, если сестра начнет на нее жаловаться…
Только эта мысль заставила ее подняться. Неловко двигая холодными ноющими руками, она принялась растирать белые ноги Красавы. После ночного побега на них остались потеки засохшего ила, и теперь под ладонями Забавы грязь осыпалась тонкой коркой и пылью…
Вышедший на палубу драккара Свальд огляделся. Вокруг тяжко колыхалось море — ходило волнами под свежим ветерком, плескалось на ходко идущий драккар ошметками пены. Там, за морем, лежали земли шведов, а за ними начинался уже южный край Нартвегра, их родины. А затем, за фьордами, шла северная окраина, куда и лежал его путь. В Хааленсваге, дом его брата.
Осталось совсем немного до холодных дней, ветры дуют все сильней, так что гребцы смогут часто отдыхать. И долетят они туда недели за две. А то и раньше — если Ермунгард пошлет только попутные ветра.
При мысли о Ермунгарде Свальд нахмурился. Не выходило из головы то, как вернулась к нему драконья голова — и как темно, тихо стало на реке после предложения принести славянок в жертву. Возможно, Ермунгард хочет, чтобы девок в жертву принес его сынок? Хотя, учитывая, какая судьба их ждет, вернее будет сказать — чтобы девки стали жертвой самому сынку…