Именно поэтому сейчас я находилась в помещении оживленного, гудящего словно улей аэропорта Хартсфилд-Атланта, напротив ячейки тридцать три, с легкостью набирая код, который ты сказал мне тем утром.
Девять-три-ноль-три-семь-ноль. Девять-три-ноль-три-семь-ноль. Щелчок замка и открытая дверца, впустившая меня в твой запретный смертельный мир.
Видишь? А я не так уж и безнадежна, потому что, несмотря ни на что, я в этом мире выжила.
Желтый, блядь, опять этот цвет, и толстый, словно раздутая грелка, конверт перекочевал в мои в руки, и я, слушая гулкие удары своего сердца, тупо уставилась на ящик пандоры, который, если честно, до жути боялась открывать, тем более, что данная информация предназначалась не мне, а, судя по адресату, некоему Нейлу Донелли — журналисту газеты New York Post. Край конверта не был заклеен и настойчиво призывал меня заглянуть в него, чтобы наконец коснуться фактов, которые ты так рьяно оберегал от моего любопытства. Прости, мистер упрямый мудак, но не ты ли говорил мне, что я все узнаю как только запомню код ячейки?
Я опасливо огляделась по сторонам, наталкиваясь на совершенно равнодушные лица, напряженные спины, безразличные взгляды, и, нервно сглотнув, запустила пальцы в конверт.
Первое, что я увидела, это знакомую желтую папку, точно такую же, которую видела в твоей квартире, и, только представь, мистер сама привлекательность, я все-таки не ошиблась — ты оказался самым настоящим греком. Николас Андаидис — уроженец Греции, тысяча девятьсот восемьдесят второго года рождения и, судя по всему, ты был далек от идеала, настолько далек, что я впервые поняла, с кем на самом деле имела дело.
Ты не был святым и, более того, действительно был убийцей, разыскиваемым Интерполом и каким-то образом обосновавшимся в Штатах. Список твоих преступлений, правда не доказанных, впечатлял, а еще вызывал некую потерянность, потому что ты не мог быть таким, потому что Николас, смотрящий на меня с фотокарточки, был другим Николасом — а не тем, которого знала я. Потому что мой Николас не был таким чудовищем, потому что мой Николас знал, что такое человечность. Потому что мой Николас пожертвовал своей жизнью ради меня.
— Это неправда. Не может быть, — я читала строчку за строчкой и, чувствуя предательское жжение в глазах, часто-часто хлопала ресницами. Мне хотелось закрыть папку и стереть себе память, оставить в ней только светлые и приятные моменты, а не бесконечные пункты повешенных на тебя заказных убийств.
Информация, прочитанная мною, окончательно выбила меня из колеи, а еще выжала словно лимон, поэтому я не нашла ничего лучше, чем положить папку обратно и все-таки добраться до машины.
Бежевый салон Aston Martin встретил меня до боли знакомым ароматом, и я устало откинулась на спинку сиденья, желая избавиться от постепенно подкатывающего разочарования. Оно скапливалось где-то внутри, раздувалось, бурлило и, наконец, вылилось в слезы, которые я уже не могла сдержать. В них было не только разочарование, но и горечь от потери, напряжение, накопленное за последние месяцы, переживания за отца и даже сожаление о том, что все могло бы быть совсем по-иному.
Ведь мы могли встретиться как обыкновенные люди, где-нибудь в баре или на кантри-фестивале. Что если бы ты любил кантри, Николас?
Мысль об этом заставила меня улыбнуться, потому что я с трудом представляла тебя в клетчатой рубашке, шляпе и ковбойских сапогах. Все же в моей памяти ты навсегда останешься в черной футболке и черных джинсах, которые отлично сидели на твоей подтянутой заднице.
До вылета оставалось три часа, и за это время мне нужно было успеть собраться, но первым делом, конечно, отправить конверт адресату. Я устало взглянула на раздутого желтого уродца, занявшего свое место на пассажирском сидении, и вновь взяла его в руки, чтобы снять бумажную ленту и запечатать.
От долбанного любопытства покалывало подушечки пальцев, и я нервно прикусила губу, чтобы опять не залезть внутрь и не нарваться на неприятные подробности твоей жизни. Не удивлюсь, что дальше последуют фотографии мертвых обезображенных тел, знаешь, как в фильмах, когда полиция фиксирует место происшествия.