— Спасибо за заботу, Николас, — я ещё плотнее прижала колени к груди, пытаясь хоть как-то согреться. За окном мелькали заброшенные, как и его дом, здания, пугающие меня чёрными провалами разбитых окон, мёртвой запущенностью, обречённой тоской никому-не-нужности. Нас окружали проросшие кустарники, местами пролезающие через потрескавшийся асфальт и заползающие на бетонные ступеньки лестниц; листы помятого и заржавевшего металла, свисающего с дверей и больших ворот; мусор, забившийся в углы построек и валяющийся по сторонам от дороги. — Ужасное место.
— В семидесятых здесь был лакокрасочный завод, — наконец он вынырнул на широкую дорогу, похожую на ту, по которой мы приехали сюда, и прибавил скорость, отчего я стукнулась лбом о стекло, в которое так самозабвенно смотрела.
— Сегодня ведь шестое? Если я не ошибаюсь.
— Да.
— Я навсегда зависну в своём возрасте, только представь. Двадцать два, хотя завтра мне исполнилось бы двадцать три.
— Интересное рассуждение: зависну.
Я не смотрела на него, но могла поспорить, что при этом он улыбнулся своей странной улыбкой, скрытой лишь в уголках губ. Спрятанной от всех и ото всего — настоящие убийцы не любят улыбаться, наверное…
— Разве нет? Это конец, дальше уже ничего нет: ни времени, ни страха, ни боли. Совершенно ничего, даже пустоты, понимаешь? И мне будет поебать, как я выгляжу, кто и что обо мне думает и думает ли вообще. Ищут ли меня и плачут ли обо мне, — я правда не хотела с ним откровенничать, но почему-то именно сейчас, наряду с нервным ознобом, я чувствовала совершенно отвратительное одиночество, которое заставляло меня цепляться за единственно живого человека рядом со мной, пусть этот человек и был моим убийцей. Тем более, что ему до моей бредятины не было никакого, совершенно, чёрт побери, никакого дела.
Да чтоб ты сдох, мистер сама привлекательность.
Я перевела на него злой взгляд и начала пристально рассматривать его профиль, подсвеченный светом от передней консоли с вмонтированным в неё экраном и различными кнопками. Его бледность бросалась в глаза, а напряженные скулы указывали на то, что обезболивающее оказалось не очень-то эффективным, впрочем, как и мое успокоительное, остатки которого осели на моей коже едва уловимым запахом спирта.
— Что ты чувствуешь, когда убиваешь людей?
Он слегка повернул ко мне голову, и я не смогла различить оттенка его взгляда, скрытого от меня падающими на лицо тенями.
— Ничего. Мне не жаль, если ты об этом.
— Я не об этом. Что ты чувствуешь, когда имеешь власть над чьей-то жизнью? Ты ощущаешь себя Богом? — я неловко поерзала, ощущая давление джинс в самом неподходящем месте, не защищенном от плотного шва нижним бельем. Пришлось спустить ноги и вновь поерзать. Умереть в комфорте мне не дано точно. Николас не выражал совершенно никаких эмоций, наверняка мечтая избавиться от меня поскорее. Это подтвердил резкий поворот вправо и вжатая педаль газа. Мы неслись по дороге, огибающей город и ведущей в неизвестно куда. И пока я смотрела на него, а он на меня, краем глаза продолжая следить за дорогой, — асфальт закончился, уступив место гравийной дороге.
Мои мысли заглянули под днище машины и оценили дорожный просвет.
Мистеру сама привлекательность, по-видимому, было не до клиренса.
— Я ощущаю себя мусорщиком, избавляющим этот мир от мусора, — он произнес это уверенно и твердо, даже не пытаясь приукрасить свою работу и заставляя меня задуматься.
— Значит, я мусор?
— Значит.
Машина остановилась, и я уставилась в боковое стекло. Любитель заброшенных зданий привёз меня в бетонную могилу, состоящую из трёх стен и четвертой, разрушенной, лежащей на земле грудой поверженного бетона и арматуры, которая торчала в стороны железными прутьями. На улице было светло, хотя мы и провели в дороге не более двадцати минут; небо уже поглотило звезды, а солнце почти коснулось просыпающимися лучами самой высокой точки небосклона, ослепительно-голубого, без любого намёка на облачность.
Отличный день, чтобы умереть.
Я вышла из машины и задрала голову вверх, прислушиваясь к шагам Николаса, огибающего машину и приближающегося ко мне. Заботливый толчок в спину вернул меня на землю, и я поморщилась от вонзившихся в голые стопы мелких камней. Надевать туфли не имело смысла, поэтому я, прошипев в сторону мудака проклятия, пошла вперед, то вставая на носочки, то останавливаясь и убирая с пяток особо надоедливую крошку.
Впереди маячила стена с большими окнами-глазницами, лишёнными не только стекол, но и рам, глядящих в лесной массив, испещренный песчаными грядами. Где-то вдалеке, за деревьями, притаился город, слышимый здесь лишь неясным гулом просыпающихся автомобилей, автобусов, людей. Он постепенно оживал, возвращаясь в свой прежний ритм, в то время как я безропотно шла к своей смерти.
— Надеюсь, ты умрешь в самых страшных мучениях, мистер мудак, — я даже не посмотрела на него, лишь упрямо вскинула подбородок и бодро вступила под своды полуразвалившейся крыши, балки которой беспомощно искали опору в упавшей стене. Я нашла свою опору в уцелевшей и, повернувшись к ней спиной, уставилась на Николаса, остановившегося на входе.
Видимо, с меткостью у него проблем не было, как и с самоконтролем, который покинул меня как только дуло пистолета поднялось на уровень моих глаз.
Думать о конце и видеть его — разные вещи.
Знать о смерти и чувствовать её приближение тоже.
Я не удержалась и крепко-крепко зажмурилась, при этом обняв себя за дрожащие плечи.
Прозвучал выстрел, стремительно скрывшийся в пространстве, и я изумленно открыла глаза. Мистер сама привлекательность стоял там же, у развалившейся стены; крыша всё также нависала над нами, показывая обрывки неба; я до сих пор была жива и чувствовала холод.
Истерика медленно захватывала меня в тиски, и я, поняв, что Николас выстрелил в воздух, пыталась сделать хотя бы один вдох. Слезы душили, а я постепенно сползала по стене вниз, до тех пор пока не оказалась на земле и не спрятала лицо в ладони.
Мне было похер, что он обо мне подумает — я ревела, навзрыд громко, сотрясаясь всем телом и не зная, как остановиться. Последние сутки проносились в сознании чёрно-белыми кадрами, быстрыми, мелькающими, вызывающими головокружение. Начиная с самого утра и заканчивая финишными моментами.
По правую руку от меня чиркнула зажигалка, повеяло табачным дымом, и я застыла на вдохе, с удовольствием вгоняя в себя отравляющий воздух.
— Не знала, что ты куришь, — я украдкой посмотрела на Николаса, сидящего, как и я, на земле, скопировавшего мою позу и смачно затянувшегося сигаретой. Его затылок упирался в стену, грудь мерно двигалась, а изящные пальцы сжимали источник сизого дыма, от которого у меня потекли слюнки. Пистолет лежал на его ногах, как преданный пёс, защищающий своего хозяина.
— Я тоже не знал…
Я, словно ребенок, шмыгнула носом и потянулась за сигаретой. Николас не сопротивлялся, сразу отдав её мне.
Первые лучи солнца коснулись стены над нашими головами, и я подняла голову, выпуская дым в линии света. Дым красиво проходил сквозь них, клубился изгибами и танцевал танец ветра, играющего с ним. Это было так прекрасно, так ярко и завораживающе, что я забыла про слёзы, ещё не высохшие на скулах, — всё мое внимание было устремлено на представление табачного дыма.
Оказывается, в обыденных вещах красоты не меньше, просто мы ее не видим, привыкая и не желая замечать даже в упор.
— Я понимаю тебя, Николас, — выдохнула я и отвлеклась от созерцания дыма. Он лениво повернул ко мне голову и забрал сигарету из моих всё ещё дрожащих пальцев. Следующая затяжка была его, как и порция дыма, заполнившего линию света. — Тяжело убивать человека, даже не зная, за что убиваешь. Я права?
Мистер сама привлекательность не сказал ни слова, лишь сделал новую затяжку и выкинул сигарету в сторону, при падении разбросавшую вокруг себя искры.