Гюг ковылял теперь по направлению к дверям.
— Лорд Гаррон, — ответил он коротко, — лорд-канцлер Англии…
— Но… что ему от тебя надо? — воскликнула она.
Ди заметила, как в глазах Гюга вспыхнул огонек.
— Не знаю, — сказал он. — Хотя отчасти догадываюсь, но у меня нет полной уверенности. Ди, достань мне свежие перчатки. О! И спроси эту старую идиотку, вычистила ли она мои коричневые ботинки. Никакие другие не влезут на повязку.
С трудом, хромая, добрался он до такси.
Приезд Гаррона в Ниццу привел Гюга в сильнейшее возбуждение. Он не был уверен в том, что Гаррон приехал ради него, хотя в душе очень надеялся на это.
Первые же слова Гаррона оправдали его надежду.
— Наконец-то, дорогой Картон, — сказал Гаррон дружеским тоном. — Я все время разыскивал вас. Я приехал, чтобы увезти вас с собой.
В комнате воцарилось минутное молчание; четко доносились звуки с улицы. Казалось, что вместе с ними ворвалась частица внешнего мира, мощно предъявлявшего к Гюгу свои требования.
— Вы хотите сказать, что действительно разыскивали именно меня? — спросил Гюг отрывисто.
Усталое, покрытое сетью морщин лицо Гаррона осветилось приятной улыбкой.
— Да, я хотел сказать именно это, дорогой друг, — ответил он. — Дело в том, что бедняга Вилькокс умер, и, следовательно, есть вакантное место в парламенте от Вест-Бертона. Вы и только вы один можете добиться того, чтобы оно досталось правительственной партии. Мы выставляем кандидатуру Саллинга. Единственным опасным для него противником является Феннинг. Вы знаете, какое влияние имеет Феннинг. Кроме того, он житель Вест-Бертона. Избиратели там больше, чем мы бы того хотели, прислушиваются к словам рабочей партии. От вас зависит завербовать этот округ для нас. Я думаю, с вами я могу говорить вполне откровенно: в настоящее время нам приходится дорожить каждым местом. Страна недовольна; мы не доверяем ее настроению, она не доверяет нам. У нас слишком много прекрасных ораторов и слишком мало верных друзей. Вы принадлежите к числу последних. Вы — один из тех политических деятелей, которые знают своих избирателей и которым эти избиратели доверяют. Вы понимаете друг друга. Мы наметили для Вест-Бертона кандидатуру Саллинга, хотя он и чужой в этом округе, потому что он отличается блестящими способностями, кроме того, у него широкий размах. Ему принадлежит (он, как вы знаете, друг Дюргана) проект о пенсиях. Люди, подобные Саллингу, для нас очень ценны. Учтите также, что в последние годы Вест-Бертон был для нас потерян. В случае кризиса, если западный каменноугольный район будет против нас, правительство потерпит поражение еще до начала сражения. Но если самое сердце каменноугольного района будет принадлежать нам, если Вест-Бертон будет наш, мы победим. Теперь вы знаете, почему я вас разыскивал и почему вы нам необходимы. Когда вы можете выехать?
— Выехать? — повторил за ним Гюг.
Он был целиком поглощен настоящей минутой, захвачен прежними интересами, прежними делами. Он чувствовал торжество оттого, что ему одному решили поручить это дело, что его разыскивали, добивались. И понимал, что впереди его ждет еще больший триумф, если ему удастся завоевать нужный район для своей партии. Исчезло безразличие к политическим делам, владевшее им в последнее время, в эти дни острого счастья, когда жажда власти и честолюбие отступили перед смирением любви, когда трубный голос бурной политической жизни, голос побед, народного одобрения был заглушен смехом Ди, ее слезами и словами любви. Стремление к активной деятельности вновь вспыхнуло под влиянием слов Гаррона и внутреннего удовлетворения от обращения к нему как к человеку, сильная личность которого могла повлиять на судьбы партии и страны.
Дождь прекратился, и снова выглянуло солнце. Но Гюг видел сейчас перед собой ярко освещенный зал собраний и себя на трибуне. Он произносил речь, бросал меткие ответы на предлагаемые вопросы, возбуждал смех аудитории, завоевывал ее симпатии, овладевал умами присутствующих, направляя их в нужное ему русло.
Голос Гаррона, размеренный, но тем не менее властный, прервал нить его мыслей.
— Я полагаю, мы можем поспеть на ночной экспресс? — спросил он так, будто не сомневался в ответе.
— Да, — ответил тотчас же Гюг, все еще находясь под влиянием картины, пронесшийся перед его взором.
— Вы ведь пообедаете со мной? — продолжал Гаррон спокойно.
Он повернулся в своем кресле и в первый раз за все время пристально взглянул на Гюга.
Гаррон о многом догадывался, хотя мало о чем знал; но он прекрасно разбирался в людях, особенно в тех, с которыми собирался заключать условия. Он заметил, как изменилось лицо Гюга при последнем вопросе, как взгляд его потерял выражение глубокой заинтересованности. Он почувствовал, что настроение Гюга сразу упало.