– Она не собирается оставлять меня в покое, – говорил Дэвид. – Каждый раз, когда идет совещание правления, появляется в офисе и ждет, пока все кончится. Говорит, что ей следовало бы стать одним из директоров. Фредди Виллер, мой безмозглый кузен, соглашается, но мистер Хок и Роберт Ламптон против. Они мужчины старой закваски, считающие, что место женщины дома, а не в бизнесе.
– Ха! – взорвалась Летти, заставив его улыбнуться и прижать ее к себе, уверяя, что это, конечно, не имеет отношения к ней.
Как обычно, Дэвид забеспокоился, когда в мае Мадж в очередной раз появилась в офисе перед заседанием правления. Фредди принялся разглагольствовать о том, что она имеет право участвовать в делах фирмы как владелица второго по величине пакета акций, и Дэвид, не выдержав, резко оборвал двоюродного брата, не заметив брошенный на него полный неприязни взгляд.
Мадж дождалась, пока они закончат, и кинулась к мистеру Хоку, когда все выходили из комнаты. Но тот, пробормотав что-то о неотложной встрече, быстро обошел ее стороной и вышел, даже не дождавшись бокала шерри или виски, которые по традиции выпивались после совещания.
Дэвид постарался подойти к ней первым, но Фредди его опередил, подавая Мадж бокал с таким видом, словно она уже член правления.
Не имея возможности сказать что-либо в присутствии кузена, Дэвид решил подождать, а потом увести ее отсюда.
Следя, как они болтают с его двоюродным братом, он вдруг подумал, что эти двое неплохо смотрятся вместе. В свои пятьдесят лет Фредди выглядел не таким юным, как это могло показаться по его поведению. Он с трудом сохранял серьезность и всегда отличался легкомысленным отношением к жизни, в чем-то очень близком фривольности, так свойственной Мадж. Мадж и Летти были ровесницами. Но Летти выглядела чуть ли не на десять лет моложе, благодаря своей осанке и элегантности. И это при том, что, в отличие от Мадж, она родилась в трущобах восточного Лондона.
Мадж и Фредди весело хихикали, она положила руку ему на плечо, заглядывая в глаза. Дэвид нахмурился, но решил не обращать внимания, обернувшись к одному из коллег.
Англия была в тревоге. Немцы перевооружались в течение многих лет, в то время как англичане не стали этого делать, наивно предполагая, что такая война, как последняя, никогда не повторится. Правительство Болдвина верило в это свято, и, пока новое коалиционное правительство под руководством Чемберлена все еще терзалось сомнениями, немцы вошли в Австрию и готовились к новому броску, вероятнее всего, в Чехословакию.
Летти, как и все, жила в страхе перед новой войной. Многие ее клиенты были евреями, которые приютили у себя родственников, бежавших из Германии и других находящихся под протекторатом Германии стран. Они рассказывали страшные вещи о режиме Гитлера с его сатанинской ненавистью к их расе. К концу лета казалось, что весь этот ужас может переброситься к ним в страну.
– Они копают окопы в Гайд-парке, – рассказывала она Дэвиду, когда он зашел к ней.
В пятницу она сама ходила туда и видела ровные травяные лужайки, обезображенные длинными грязными канавами и кучами земли, набросанными в ожидании бомбардировок. Это поразило Летти больше, чем странные, овальной формы серебристые аппараты, называемые дирижаблями, которые парили над городом, прикрепленные к земле длинными стальными канатами. Летти долго следила за их почти гротескными прыжками в потоках теплого воздуха, но смеяться ей не хотелось. А потом заговорили о противогазах, и перед мысленным взором Летти снова предстали люди в окопах, задыхающиеся в клубах желтого дыма. Сейчас это могло произойти в ее собственном городе. Невероятно!
Говорили об эвакуации детей, сплетничали об увеличении призывного возраста – от восемнадцати до сорока одного. Либеральная и лейбористская партии выступили против, но вероятность принятия закона оставалась все еще велика. Летти с ужасом думала о Крисе.
Все так отличалось от тысяча девятьсот четырнадцатого года, когда страна неожиданно обнаружила себя в состоянии войны и люди ходили возбужденные, словно в лихорадке. «Война закончится к Рождеству!» – эти лозунги вновь зазвучали в ее памяти.
Но не сейчас. Война будет, в этом нет сомнения, но она коснется их всех, беспомощно наблюдающих ее приближение. «Мне страшно», – мысли Летти были только отражением страха всех женщин в стране. Она старательно избегала разговоров с Крисом, опасаясь, что неосторожно сказанное слово может заставить сына броситься на призывной пункт, как он уже почти сделал во время войны в Испании.
– Мы на краю, – говорил Дэвид, – но мне кажется, что дело не дойдет до войны. Мы не повторим ошибки двадцатичетырехлетней давности. Только глупцы ввязываются в драку, которая их не касается.
– Надеюсь, ты прав! – горячо согласилась Летти. Они стояли в парке, наблюдая за дирижаблями.
Дэвид действительно оказался прав. В начале октября премьер-министр Невил Чемберлен отправился в Мюнхен для встречи с Адольфом Гитлером и вернулся оттуда победителем. Войны не будет – ему обещал сам Гитлер. В Англии царило радостное облегчение.
– Слава Богу! – вздохнула Летти. Повинуясь общему настроению, Дэвид принес коробку конфет, которые по форме напоминали зонтики. А именно с этим предметом премьер-министр никогда не расставался, что стало его характерной особенностью. Обнаружив, что было в коробке, Летти расхохоталась, чувствуя, как тают последние льдинки страха.
Все, казалось, вошло в колею. Крис получил место в редакции «Ньюс Кроникл». Учитывая университетское образование, ему предложили работать политическим обозревателем – ничего особенного, конечно, но ему нравилось. Они с Эйлин планировали пожениться в следующем августе. У Летти был Дэвид, или, по крайней мере, половина его, так как Мадж все еще безжалостно цеплялась за мужа. Это заставило Дэвида в приступе отчаяния поклясться, что Рождество он проведет с Летти.
– А как же Мадж? – спросила она, не веря, что им удастся впервые провести праздник вместе. Летти могла поспорить – Мадж найдет способ остановить мужа, и ее ненависть к этой женщине стала еще сильней.
– Ее мы не пригласим! – Дэвид скорчил гримасу, развеселив Летти и заставив ее забыть о тревожных мыслях.
Она шутливо толкнула его на софу – новую, как и вся мебель в доме, сделанная на заказ специально для нее. Квартира была полна красивых вещей, выполненных со вкусом и очень дорогих. Это было ее единственной радостью – квартира, превращающаяся в «их» дом, когда сюда приходил Дэвид. Она наклонилась над ним, целуя, и неожиданно серьезно сказала:
– Мой Бог, я так хочу, чтобы ты был свободен, Дэвид. Я хочу, чтобы мы стали мужем и женой.
Он нежно и ласково вернул ее поцелуй, – былая пылкость ушла с годами. Но все равно Летти страстно мечтала, чтобы сидящего перед ней мужчину ей не надо было делить ни с кем, и меньше всего с его женой.
Дэвид, идущий по направлению к своей спальне, вдруг остановился и повернулся к жене, не осмеливаясь верить своим ушам.
– Что ты сказала?
Мадж одарила его двусмысленной улыбкой.
– Я сказала, что если ты хочешь развод, то можешь его получить.
Насмешливая улыбка стала шире. Она стояла, закутанная в черный шелк, одна рука элегантно касается бедра, в другой сигарета.
– Удивлен, дорогой? Ты ведь так долго ждал! Хотя, я всегда говорила: что достается слишком поздно напоминает промокшую петарду – сплошной дым, а огня нет. Неважно, дорогой, лучше поздно, чем никогда. Ты ведь способен еще взобраться на женщину, не так ли? Или уже не хватает дыхания?
Дэвид, не обращая внимания на грубость, резко спросил:
– Развод – когда?
– В любое время, дорогой. Как только захочешь. Она продолжала внимательно смотреть на мужа, а когда тот промолчал, раздраженно сжала губы.