Люк открылся, райским сиянием солнца блеснул тусклый свет фонарика, и пусть он озарил лишь мощные, почерневшие бимсы корабля, ставшего мне темницей, я готов был кричать от радости. Первым сошел по трапу зеленоглазый, причем заметно было, что ступает он как-то нетвердо. За ним спустился капитан. Ни тот, ни другой не проронили ни слова; зеленоглазый, как и прежде, сразу же начал осматривать меня и наложил новую повязку на рану, а Хозисон стоял, уставясь мне в лицо странным, хмурым взглядом.
– Что ж, сэр, сами видите, – сказал первый. – Жестокая лихорадка, потеря аппетита, ни света, ни еды – сами понимаете, чем это грозит.
– Я не ясновидец, мистер Риак, – отозвался капитан.
– Полноте, сэр, – сказал Риак, – голова у вас на плечах хорошая, язык подвешен не хуже, чем у всякого другого шотландца; ну, да ладно, пусть не будет недомолвок: я желаю, чтобы мальчугана забрали из этой дыры и поместили в кубрик.
– Желайте себе, сэр, дело ваше, – возразил капитан. – А
будет, как я скажу. Лежит здесь, и пусть лежит.
– Предположим, вам заплатили, и немало, – продолжал
Риак, – ну, а мне? Позвольте со всем смирением напомнить,
что нет. То есть платить-то мне платят и, кстати, не слишком щедро, но лишь за то, что я на этом старом корыте второй помощник, и вам очень хорошо известно, легко ли мне достаются эти денежки. Но больше мне никто ни за что не платил.
– Если бы вы, мистер Риак, поминутно не прикладывались к фляге, на вас и вправду грех бы жаловаться, –
отозвался капитан. – И вот что позвольте сказать: чем загадки загадывать, придержите-ка лучше язык. Ну, пора на палубу, – договорил он уже повелительным тоном и поставил ногу на ступеньку трапа.
Мистер Риак удержал его за рукав.
– А теперь предположим, что заплатили-то вам за убийство… – начал он.
Хозисон грозно обернулся.
– Что? – загремел он. – Это еще что за разговоры?
– Вас, видно, только такими разговорами и проймешь, –
ответил мистер Риак, твердо глядя ему в глаза.
– Мистер Риак, мы с вами три раза ходили в плавание, –
сказал капитан. – Пора бы, кажется, изучить меня: да, я крутой человек, суровый, но такое сказануть!. И не стыдно вам? Эти слова идут от скверной души и нечистой совести.
Раз вы полагаете, что мальчишка умрет…
– Как пить дать, умрет! – подтвердил мистер Риак.
– Ну и все, сэр, – сказал Хозисон. – Убирайте его отсюда, куда хотите.
С этими словами капитан поднялся по трапу, и я, молчаливый свидетель этого удивительного разговора, увидел, как мистер Риак отвесил ему вслед низкий и откровенно глумливый поклон. Как ни плохо мне было, две вещи я понял. Первое: помощник, как и намекал капитан, правда, навеселе; и второе: пьян он или трезв, с ним определенно стоит подружиться.
Через пять минут мои узы были перерезаны, какой-то матрос взвалил меня к себе на плечи, принес в кубрик, опустил на застланную грубыми одеялами койку, и я сразу же лишился чувств.
Что за блаженство вновь открыть глаза при свете дня, вновь очутиться среди людей! Кубрик оказался довольно просторным помещением, уставленным по стекам койками; на них сидели, покуривая, подвахтенные, кое-кто лежал и спал. Погода стояла тихая, дул попутный ветерок, так что люк был открыт и сквозь него лился не только благословенный дневной свет, но время от времени, когда бриг кренило на борт, заглядывал даже пыльный луч солнца, слепя мне глаза и приводя в восторг. Мало того: стоило мне шелохнуться, как один из матросов тотчас поднес мне какое-то целительное питье, приготовленное мистером Риаком, и велел лежать тихо, чтобы скорей поправиться.
– Кости целы, – сказал он, – а что съездили по голове –
невелика беда. И знаешь, – прибавил он, – это ведь я тебя угостил!
Здесь пролежал я долгие дни под строгим надзором, набираясь сил, а заодно приглядываясь к моим спутникам.
Матросы в большинстве своем грубый народ, я эти были такие же: оторванные от всего, что делает человека добрей и мягче, обреченные носиться вместе по бурной и жестокой стихии под началом не менее жестоких хозяев. Одни из них в прошлом ходили на пиратских судах и видывали такое, о чем язык не повернется рассказать; другие сбежали из королевского флота и жили с петлей на шее, отнюдь не делая из этого секрета; и все они, даже закадычные друзья, были готовы, как говорится, «чуть что – и в зубы». Но и нескольких дней моего заточения в кубрике оказалось довольно, чтобы мне совестно стало вспоминать, какое суждение я вынес о них вначале, как презрительно смотрел на них на пирсе у переправы, словно это нечистые скоты.