- Просто случайный прохожий, - сказал он.
- Значит, по-вашему, это простое совпадение, что в разное время на разных кладбищах мимо нас прошел сутулый итальянец, прикрывая платком лицо и разглядывая нас? Слим. Прошу вас, не надо.
Довольно нелюбезно Линдберг сказал:
- Пусть Уиленз делает свое дело.
Я подался вперед, так что на столе зазвенело столовое серебро.
- Почему Уиленз ничего не спросил меня о моей истинной роли в этом деле? Ничего не было сказано о Капоне, о том, что Маринелли и Сивелла назвали имя "Джефси" раньше, чем на сцену вышел Кондон, или Кертис, или Минз, или...
- Эти вопросы не являются центральными для этого суда, - решительно проговорил он. - Не стоит об этом думать.
- Не стоит думать? Но Рейли-то может подумать об этом, Слим.
Его рот раздраженно дернулся.
- Вы только ведите себя разумно на месте свидетеля, Нейт. Хорошо?
- Вести себя разумно?
Принесли нашу еду; я подождал, пока официант обслужил всех и ушел. Гуляш "Гау" выглядел привлекательно, от него шел пар, и запах был приятным.
- Вести себя разумно, - повторил я. - То есть вы предлагаете мне лгать на свидетельском месте.
Линдберг свирепо посмотрел на меня, но ничего не сказал.
Брекинридж сказал:
- Никто вам этого не предлагает, Геллер. Не говорите зря.
Я попробовал кусочек мяса: вкус гуляша был таким же приятным, как его вид, и почти таким же приятным, как вид самой Бетти Гау.
- Знаете, джентльмены, - задумчиво проговорил я, - во многих отношениях я типичный презренный и алчный чикагский коп. Вы знаете, я сейчас частный сыщик и из управления ушел отчасти и потому, что некоторые люди решили, что меня можно купить за любую цену. Но это не так.
- Никто не предлагает вам... - робко начал Брекинридж.
- Есть много вещей, которые я сделаю за деньги, чертовски много, но я ни за что не стану лгать под присягой в суде.
Линдберг работал ложкой, глядя в свой суп; обычно он не ел так быстро.
- Вы помните пистолет, который я вам одалживал, Слим? Который вы брали на кладбище в ту ночь?
Он кивнул, не глядя на меня.
- Однажды я солгал, стоя на свидетельской трибуне. Копы и люди Капоне нашли человека, готового взять на себя вину за убийство и сесть в тюрьму за круглую сумму денег. Я не видел ничего плохого в том, что дам против него показания, и я солгал со свидетельской трибуны.
Линдберг дотронулся салфеткой до своих губ.
- Благодаря этому... - Я пожал плечами, - ...я продвинулся и стал самым молодым сыщиком в штатском в чертовой чикагской полиции. Но моему отцу это пришлось не по вкусу. Он же был старым членом профсоюза и считал, что под присягой нужно говорить только правду. Интересно, что он даже в Бога не верил, и все же если бы его заставили принести присягу, то он уже не смог бы говорить ничего, кроме правды. Но как бы там ни было, он выстрелил в себя из пистолета, который я вам одалживал. Из моего пистолета. С тех пор я стараюсь не лгать, стоя на свидетельской трибуне.
Слим сказал:
- Мне очень жаль, что так получилось с вашим отцом.
- Спасибо, но я говорил о другом.
- Я знаю, о чем вы говорили. Мне не нравится, когда меня называют лгуном.
- Разве я назвал вас лгуном?
Он строго посмотрел на меня и вздохнул.
- Нейт, этот человек виновен.
- Я слышал, как вы сказали, что не сможете узнать по голосу "кладбищенского Джона". Не так давно вы сказали то же самое Большому жюри в Бронксе. Что изменилось с тех пор?
Он сделал жест рукой.
- Высокопоставленные чиновники полиции, занимавшиеся этим делом, заверили меня, что нет никаких сомнений в том, что Хауптман виновен. Я слышал это от Шварцкопфа, от Фрэнка Уилсона, от лейтенанта Финна, от... - Он покачал головой, словно хотел избавиться от навязчивых мыслей. - Если бы вы посидели на этом суде, как сидел и как буду сидеть я, вы бы тоже это поняли.
- Слим, я был копом. Я и сейчас коп. И я могу сказать вам кое-что о них: если коп решил, что какой-то парень виновен, то этот парень виновен. И в такой момент коп становится по-настоящему изобретательным. Он начинает манипулировать доказательствами и фабриковать ложные, он "натаскивает" свидетелей перед дачей показаний в суде и покупает за деньги нужные ему свидетельские показания. В Америке это происходит сплошь и рядом. Поверьте мне.
- А вы?
- Что?
- Вы мне верите?
- Ну, - я улыбнулся и приложил к лицу салфетку. - Я позволю вам заплатить за мой ленч. Я не такой гордый.
Мы нерешительно улыбнулись друг другу, Слим и я, но Брекинриджа наш разговор вывел из душевного равновесия.
После перерыва меня вновь вызвали на свидетельское место, и вопросы мне начал задавать Рейли. В какой-то момент мне показалось, что он докопался до сути дела.
Все тем же властным тоном, играя на публику, он спрашивал меня о ночи, когда мы заполняли копию избирательной урны деньгами, которые Джефси и Слим потом передали "кладбищенскому Джону".
- А вы не подумали о том, что неплохо было бы пойти с ними и поймать этого человека?
- Подумал, - сказал я.
- В полицейском управлении Нью-Йорка и в министерстве юстиции знали о предстоящей передаче выкупа?
- Думаю, да. По крайней мере, в министерстве финансов знали.
- Им было известно, где состоится эта передача?
- Нет. Этого никто не знал. Даже полковник Линдберг и профессор Кондон не знали, пока не подъехали к цветочной лавке, как было сказано в письме.
- Вы имеете в виду письмо, которое принес водитель такси?
- Да.
- Полицию тогда уведомили о том, что пришло письмо и что доктор Кондон и полковник Линдберг отправились выплачивать выкуп?
- Нет.
- Почему нет?
- Не знаю.
- Вы не знаете. Мистер Геллер, разве вы в то время сами не были полицейским?
- Был. Но полицейским чикагского управления. Я был всего лишь связным, консультантом по этому делу.
- И вы не знаете, почему нью-йоркская полиция, министерство юстиции и министерство финансов не были уведомлены о предстоящей уплате выкупа?
- Нет, сэр, не знаю. Я не был крупной фигурой в этом деле. Я был всего лишь точкой над "и".
Это вызвало смех в зале; удивительно, но улыбнулись и Линдберг, и Хауптман, зато судья Тренчард сохранил строгое лицо: он постучал своим молотком и пригрозил очистить зал.