В дом Линдберга в Хоупуэлле они вернулись в девять вечера. Уэлч сообщил всем заинтересованным лицам, что поездка была пустой тратой времени и что Кертис оказался бессовестным лгуном. Кертиса допросили еще раз, причем отношение к нему становилось все враждебней. Он продолжал требовать, чтобы ему принесли его записи.
После этого Кертиса отвезли в гостиницу "Гилдебрехт" в Трентоне, где зарегистрировали под вымышленным именем и где фактически держали его в заключении; он поспал там три часа и на следующий день повел двух ньюаркских копов в скандинавский район, где происходила одна из его встреч с похитителями. Однако он не смог показать им нужного дома и попросил, чтобы его привезли туда еще раз ночью, как это сделали похитители. В полицейском участке в Ньюарке он просмотрел альбом с фотографиями преступников, и лицо на одной из них показалось ему похожим на лицо Нильса. Этот подозреваемый находился под арестом в Моррисвилле в связи с другим делом, и Кертису пообещали показать его на следующий день.
В тот вечер они вернулись в скандинавский район, но Кертис и на этот раз не смог найти нужного дома и предложил обойти все дома в районе. В гостинице Кертису позволили уснуть в половине третьего утра и разбудили в семь. Ему не разрешили позвонить в Нью-Йорк и попросить, чтобы ему выслали свежее белье и связаться с семьей, но позволили побриться.
На следующий день начался обход всех домов в скандинавском районе, не давший, впрочем, никакого результата, и Кертиса повезли в Моррисвилль, чтобы он посмотрел на подозреваемого, но тот оказался гораздо ниже Нильса, хотя и был очень похож на него. Этот день тоже закончился для него около половины третьего утра, и уже в семь Кертиса повезли обратно в Хоупуэлл.
- Все утро я бродил вокруг дома Линдберга, - сказал он, - и со мной никто не разговаривал, кроме нескольких полицейских, тайком обратившихся ко мне с сочувственными словами. Мне показалось, некоторые полицейские были раздражены тем, что Линдберг захотел проводить расследование самостоятельно. Они говорили, что должны находиться в полицейском управлении, а не в этом забытом Богом месте. Есть мне не давали. Наконец один полицейский сообщил мне, что Шварцкопф и Уэлч собираются меня арестовать. Я попросил, чтобы мне дали поговорить с Линдбергом, и вскоре он вышел.
Кертис спросил Линдберга:
- Правда ли то, что меня собираются арестовать за препятствование отправлению правосудия?
- Мне ничего не известно об этом, - сказал Линдберг. - Знаю только, что номер телефона в Фрипорте на Лонг-Айленде, который вы дали, оказался неправильным.
- Какой номер?
- Пять-шесть-три-ноль.
- Я сказал пять-шесть-четыре-ноль. Полковник, я с самого начала прошу, чтобы мне дали возможность заглянуть в свои записи! В течение последних десяти дней я почти не спал, и мне трудно вспоминать все номера - я не уверен даже, что вспомнил бы их, если бы мне дали отдохнуть.
Линдберг кивнул, вошел в дом и больше не вернулся.
- Я бродил вокруг дома и ждал. Сел на подножку автомобиля Линдберга и продолжал ждать, чувствуя себя чертовски униженным и удрученным. Затем произошло то, что должно было меня насторожить, но я отнесся к этому иначе: ко мне подошел инспектор Уэлч и вежливо заговорил со мной. Трудно было поверить в доброту такого жестокого человека, но я схватился за нее, как за спасательный круг. Он предложил мне сыграть с ним партию в шашки, и я охотно согласился. Мы начали играть, и он стал говорить о том, что меня так сильно беспокоило.
- И вы признались в том, что солгали, когда сказали, что видели выкупные деньги, - сказал я.
- Да, - Кертис кивнул и поджал губы. - Он быстро повел меня в дом и заставил меня рассказать об этом полковнику Линдбергу. Я рассказал, и Линдберг посмотрел на меня холодным, убийственным взглядом, которого я никогда не забуду. Он кивнул Уэлчу, который забрал меня оттуда и повел в офис Шварцкопфа, где я снова дал показания, прибавив к ним этот новый факт. Затем меня втащили в подвал дома Линдберга и начали бить.
Они начали избивать его в десять вечера и закончили в четыре утра, когда он подписал наиболее полное из своих показаний. На ночь его оставили в сыром помещении прачечной в подвале. Формально он еще не находился под арестом, и ему не было предъявлено никакого обвинения.
- Наутро меня небритого, в грязной одежде, - продолжал он, и губы его при этом дрожали, - потащили в библиотеку полковника Линдберга. Там меня ждал суд для предъявления обвинения, состоящий из мирового судьи, Брекинриджа, Линдберга, Уилсона и обвинителя Хока. Меня обвинили в препятствовании отправлению правосудия и отвезли в тюрьму. В ней я находился до суда. Денег, чтобы выйти под залог, я не достал. Ко мне приходила жена и приносила чистую одежду.
Эвелин поверила ему - об этом свидетельствовали слезы в ее глазах.
Я тоже поверил ему. Я хорошо знал, как копы выбивают признание из подозреваемых, - сам когда-то был и копом, и подозреваемым.
Но что еще важнее, я поверил всему, о чем он рассказал: я не знал, кем были Сэм, Хильда, Нильс и их приятели - настоящими похитителями или просто примазавшимися вымогателями. Но я был убежден, что они существуют.
- Одно мне непонятно, - с серьезным видом спросила Эвелин. - Почему адмирала Бэрриджа и его преподобие Добсона-Пикока тоже не обвинили и не предали суду?
- Адмирал Бэрридж никогда не имел непосредственной связи с этой бандой, - сказал Кертис. Он успокоился, но спокойствие это было только внешним. - Кроме того, свою роль сыграла и его дружба с полковником Линдбергом. Единственным его публичным заявлением в связи с этим делом было: по этому поводу никаких заявлений делать не буду. Он не отвечал на мои звонки и письма.
- А как насчет Добсона-Пикока? - спросил я.
- Его преподобие отказался приехать в Нью-Джерси для допроса, - сказал Кертис, что несомненно было разумно с его стороны, если учесть его общественное положение. Впрочем, он имел некоторые контакты с похитителями.