Женщина в полном недоумении посмотрела на него:
– Я не понимаю.
– Знаю, – со вздохом ответил он. – И в этом часть наших с тобой трудностей.
Постепенно он начал выпускать и других своих жен погулять вне женской половины. Он по-прежнему не был уверен, что поступает правильно, но другого выхода не видел. Но прежде чем разрешить женам гулять по крепости, он предложил такую вольность матери. Барзоя, как и прежде, наотрез отказалась. Он ожидал этого, и все же ее отказ опечалил его. Другие открывали для себя новые пути, но ее дорожка в жизни оставалась неизменной.
– Что же нам с ней делать? – спросил он Рошнани холодной ночью, когда они лежали в обнимку в его кровати – как ради ласки, так и ради тепла. – Если другие будут выходить, видеть то, чего не видит она, делать то, чего она не делает, ей будет трудно оставаться хозяйкой на женской половине.
– Скорее всего, она ею не останется, – ответила Рошнани. – Главенство перейдет к другой. – Поскольку она сама была главной женой дихгана, под этой «другой» она, разумеется, подразумевала себя, но, верная себе, и здесь постаралась держаться в тени.
И конечно, она была права. Абивард понял, что рано или поздно, но перемена неизбежна. В конце концов, Барзоя была лишь вдовой бывшего дихгана. Но она была и непререкаемой хозяйкой над всем женским населением крепости задолго до рождения Абиварда. Мысль о том, что теперь эта власть уходит из. ее рук, была равносильна землетрясению. Абивард озадаченно покачал головой.
Рошнани увидела это движение и спросила:
– Что с тобой?
Абивард объяснил, а потом сказал:
– Я думал обо всех переменах, которые произошли за последнее время, но вот эта застигла меня врасплох; может быть, поэтому она так огорчительна.
– Но ты же сам сказал, что эта перемена происходит потому, что сама Барзоя отказывается меняться, – напомнила ему Рошнани. – А впереди еще много перемен.
– Она взяла его руку и положила ее себе на живот. Над ее набухшим чревом туго натянулась кожа.
Ребенок начал брыкаться и ворочаться, а потом ткнулся чем-то твердым и круглым в ладонь Абиварда.
– Это головка! – с восторгом сказал он. – Определенно головка.
Она положила рядом с его рукой свою.
– Думаю, ты прав, – сказала она и тут же, словно волшебный остров, который может подняться из воды и сразу уйти обратно, головка уплыла от них: ребенок поменял положение.
Абивард прижал Рошнани к себе. При этом ребенок энергично заворочался. Оба засмеялись.
– Кто-то очень старается оказаться между нами, – сказал он.
Рошнани посерьезнела.
– Знаешь, а ведь так и будет какое-то время, – сказала она. – Мне нужно оправиться после родов, и ему не обойтись без меня, несмотря на нянек и служанок.
– Я знаю, – сказал Абивард. – Надеюсь, все мы это переживем. Только вот очень любопытно, в кого из нас он пойдет. Если он окажется похож на твоего брата Охоса, по нему все девчонки сохнуть будут.
– У меня нет никаких оснований жаловаться на внешность членов семьи по твоей линии, – сказала Рошнани, и Абивард снова обнял ее, а ребенок заелозил в животе. Впрочем, он, наверное, елозил бы и без супружеских объятий. Рошнани сказала:
– А когда он родится, как мы назовем его?
– Я хотел бы дать ему имя Вараз, в память о брате, погибшем на Пардрайянской равнине, – ответил Абивард. – Ты не против? Ты ведь тоже потеряла отца и братьев в степи.
– Он родится в наделе Век-Руд и унаследует его, так что имя у него должно быть соответствующее, – после некоторых раздумий сказала Рошнани. – У нас будут другие дети, и в их именах мы сохраним память о моих родных… и о твоем отце.
Я думала, что ты захочешь назвать его Годарсом. Почему ты решил иначе?
– Потому что память о моем отце останется свежей еще долгие годы в сердцах и умах всех, кто знал его, – сказал Абивард. У него тоже была мысль назвать ребенка в память отца. – Он был дихганом, и хорошим дихганом, он оказал влияние на многие судьбы. В этом его память сохранится лучше, чем в имени ребенка. А Вараз погиб, не успев показать всем, на что способен в этой жизни. Он тоже заслуживает, чтобы о нем помнили, и наилучший способ добиться этого – сохранить его имя.
– Понятно. – Рошнани кивнула, касаясь его груди. – Ты так часто укорял меня в здравомыслии. О муж мой, должна сказать, что среди присутствующих не я одна страдаю этим недугом.
– Укорял? Недугом? – Абивард фыркнул. – Ты говоришь так, будто здравомыслие – это что-то нехорошее. А по-моему, нехорошо в нем только то, что недостаточно много людей им наделены… В частности, приходят на ум некоторые мои бывшие жены, – прибавил он с некоторым злорадством.