– Здесь может быть на двадцать-тридцать аркетов больше или меньше. Это тебя устроит, или нужно пересчитать все в точности?
Мургаб недовольно надул губы.
– В указе Царя Царей, да продлятся его дни, сказано точно: восемь тысяч пятьсот аркетов, не больше и, уж конечно, не меньше. Поэтому я полагаю…
– Этого достаточно, о повелитель, – вмешался командир отряда царских воинов. – Ты выполнил нашу просьбу весьма любезно и великодушно.
«А что еще мне оставалось делать, когда вы уже в моей крепости?» – подумал Абивард. Все же воин хотя бы придерживался хороших манер, столь милых сердцу макуранца. Абивард, стараясь не выдать гнева, вызванного столь наглым вымогательством, поклонился:
– Оказать услугу Царю Царей в любом виде, угодном ему, – большая честь.
Могу ли я узнать твое имя, дабы при случае воздать тебе хвалу перед Царем Царей за то, как ты исполняешь свой долг?
– Ты оказываешь мне честь, превышающую мои заслуги, – отозвался воин.
Абивард покачал головой. Он предпочел бы не знать имени достославного Мургаба.
Но сказать об этом вслух не мог, хотя ему показалось, что предводитель отряда догадывается о его чувствах. Тот добавил:
– Коли уж ты спросил меня, о повелитель, я зовусь Заль.
– Заль, – повторил Абивард, накрепко запечатлев это имя в памяти. Теперь он его не забудет. Не забудет и достославного Мургаба, как бы ему этого ни хотелось. – Чем еще могу быть полезен?
– Да все, пожалуй. – Заль отсалютовал Абиварду. По его приказу двое воинов спешились и погрузили серебро надела Век-Руд на многострадальную спину вьючной лошади.
Без явной иронии Заль сказал:
– Дай Господь твоему наделу дальнейшего процветания.
«Зачем? Чтобы вы могли вернуться и снова ободрать меня как липку? Не иначе», – решил Абивард. Но второй раз заплатить такую возмутительную подать он не сможет… И теперь-то уж не станет распахивать ворота перед людьми Смердиса.
В следующий раз, когда они вздумают явиться за данью, придется им за нее побороться.
В опочивальне дихгана одно окно выходило на восток, давая ее обитателю возможность созерцать весь надел. Это же окно пропускало лучи раннего утреннего солнца, чтобы дихган не особенно долго нежился в постели. Если бы здесь не жили многие поколения дихганов до Годарса, Абивард подумал бы, что так задумал его отец. Кто бы до этого ни додумался в те отдаленные дни, когда возводили крепость, хитрость срабатывала до сих пор.
Один из солнечных лучей заставил его раскрыть глаза. Он сел и потянулся.
Рошнани лежала, подставив солнцу спину, и поэтому еще спала. Он улыбнулся и нежно положил ладонь на ее обнаженное бедро. Его кожа, прожаренная солнцем многих лет, была значительно темнее, чем у нее.
«Жене дихгана и пристало быть светлокожей, – подумал он. – Это знак того, что ей нет надобности покидать пределы женской половины и работать, как какой-нибудь простолюдинке». Даже после грабежа, совершенного по указу Смердиса, до такого позора его надел еще не опустился.
Рошнани шевельнулась на пуховой перине. Абивард отдернул руку; он не хотел будить ее. От движения лицо ее попало в луч света. Она попробовала отвернуться, но слишком поздно: глаза ее раскрылись.
Увидев Абиварда, она улыбнулась:
– Доброе утро, о свет в моем окошке. Может быть, на этот раз ты посеял во мне мальчика. – Она положила руку на живот чуть повыше черного треугольника.
– Может быть, – ответил он. – А если и нет, кто нам мешает повторить попытку? – Он сделал вид. будто собирается кинуться на нее. Это была всего лишь игра; он знал, что по утрам у нее нет настроения заниматься такими делами. Но от легкого поцелуя он не удержался. – Кто бы мог подумать, что брак, при котором ни жених, ни невеста не видели друг друга до завершения обряда, может принести столько счастья?
– Я-то тебя видела, – поправила она. – Хоть и смутно, через чадру, но все же видела.
– И?.. – начал он, напрашиваясь на комплимент.
– Я же не убежала в ужасе.
Он ткнул ее в ребро. Она взвизгнула и ответила ему тем же. Он боялся щекотки – этой его слабостью беспощадно пользовались отец и братья. Он сгреб Рошнани в охапку, не давая ей совершить еще что-нибудь столь же коварное.
Дальше – больше, и наконец он обнаружил, что ей все-таки могут нравиться утренние забавы. После всего он сказал:
– Я жажду тебя. Вечером снова хочу вызвать тебя сюда.
– Мне бы тоже хотелось. – Она провела кончиком пальца по его груди. – Но мудрее будет вызвать другую.
– Почему? – Он и сам почувствовал, что его недовольная гримаса выражает не столько гнев, сколько обиду; каждый молодой человек грезит иметь в своем распоряжении множество красивых женщин. Но в действительности, как обнаружил Абивард, это оказалось далеко не столь прекрасно, как рисовалось в воображении.