Тогда, в том проклятом году, десять лет назад, она потеряла все, что ей было дорого. Сына. И постепенно — мужа. У нее больше не было подруги, не было сестры. И дело не в Памеле. Памела была ничем и никем. Памела не была настоящей подругой. Анна просто использовала ее. Вероятно, Памела, знала это, и потому не испытывала угрызений совести. Она была невероятно удобной — безо всяких претензий и всегда под рукой. Памела была похожа на собаку, которая виляет хвостом, когда чужой человек ведет ее выгуливать.
И как-то незаметно история с Памелой сошла на нет. Гаральд и Анна почти не разговаривали. И незаданными оставались вопросы «Откуда ты пришел в такое время? Уже почти час ночи!», или «Что, так долго затянулось у фрау Ханзен?», или «С каких это пор ты ходишь играть в кегли, ты же раньше этим не интересовался?». Анне было все равно. Она не спрашивала, а он ничего не говорил. Гаральд никогда больше не упоминал имени Памелы, а Анна вообще вычеркнула ее из жизни. Иногда она даже на время забывала о ней. Для Анны ее больше не существовало.
Памела же чувствовала себя уязвленной. Конечно, она злилась из-за саксофона, но хуже всего было то, что Анна ударила ее. Этого унижения она вынести не могла. Насколько она сама унизила подругу — об этом Памела, естественно, не думала.
Но Анна была вне пределов досягаемости, и Памела не имела возможности дать почувствовать ей свою ненависть и презрение. Зато Гаральда она достала. Он валялся у нее в ногах, пытался объяснить поведение жены и купил ей новый саксофон. Но она просто не могла сделать ничего другого, кроме как перенести всю злобу на него. Он потерял свою привлекательность, потому что был женат на Анне. Она злилась, что у него был тот же адрес, что и у нее. Он мог тысячу раз уверять ее, что у него с Анной нет ничего, и даже меньше того, — она не верила ни единому его слову. Герр доктор был мужем сумасшедшей, распускающей руки женщины. Ей не хватило соображения, чтобы понять, что именно сейчас она легко могла бы победить, и она долго убеждала себя, что не может больше встречаться с герром доктором, пока окончательно не потеряла его. Ему надоели ее постоянные колкости и злоба, он был сыт по горло косыми взглядами на рынке. В глазах окружающих он больше не был отцом, потерявшим сына. Он был тем, кто спал с женщиной, которая на балу пожарной команды вечно сидела на скамейке, в то время как другие танцевали.
Он не устраивал Памеле сцен. Он не хотел объяснений. Он просто перестал ходить к ней. И все закончилось так же незаметно, как и началось. Анна поняла перемену значительно позже. Когда из шкафа исчез компакт-диск с музыкой Хиндемита.
Она жила, словно робот. Улыбалась, если кто-нибудь заходил, и улыбалась, если кто-нибудь уходил. Она брала анализы крови, проводила исследование мочи, приводила в порядок картотеку пациентов и говорила приторно-сладким голосом: «Фрау, заходите…» Она десятки раз на день открывала и закрывала кабинки номер один и номер два — «Будьте любезны, разденьтесь, пожалуйста, до пояса…» — и уже через несколько минут забывала, кто в какой кабинке. Она назначала время приема, соединяла пациентов по телефону с Гаральдом, давала добрые советы, выслушивала болтовню и сплетни, а вечером уже не помнила, кто приходил на прием.
Она готовила еду в таком же количестве, как и раньше, но эти горы невозможно было одолеть, потому что Феликса с ними больше не было, а сама она почти ничего не ела. Гаральд никогда не жаловался. Он приходил с работы, разогревал часть еды и ел одно и то же блюдо четыре-пять дней подряд. Безропотно. Наверное, он так же мало, как и она, замечал, что ест. После обеда он укладывался на кушетку, складывал руки на животе, закрывал глаза и лежал неподвижно. По нему не было видно, спал ли он, думал или умер.
В три часа он отправлялся осматривать пациентов на дому, а в четыре тридцать снова был в своем кабинете. Если случалось что-то непредвиденное, то он, бывало, приходил позже. Пациенты относились к этому с пониманием, потому что умели ценить те, что им не приходилось тащиться к нему с температурой под сорок.
Вечером почти всегда Гаральд уходил. Для него невыносимо было оставаться дома. Молчание сводило его с ума. Анна не спрашивала его, куда он уходит и когда вернется, ее это просто не интересовало. К нему всегда можно было дозвониться. Как пациентам, так и Анне. Но она не звонила никогда. Однажды она поймала себя на том, что уже забыла его номер телефона. Ей было стыдно, что пришлось рыться в записной книжке, когда соседка попросила номер Гаральда, потому что у ее мужа разболелся живот.