На осунувшемся, но по-прежнему прекрасном лице жены полковник прочел какую-то новость, однако не понял, хорошая она или печальная.
— С Марсель не все в порядке, — сказала Деспозория. — Собирая чемодан, она почувствовала себя плохо. Ничего страшного. И все же...
— И все же?
— Ребенка не будет. Так было угодно Богу, и я не стала дожидаться твоего возвращения, чтобы от всего сердца отблагодарить Его.
Бигуа не проронил ни слова в ответ и ушел к себе в комнату, чтобы осмыслить известие.
Морской воздух будоражил полковника, и он хотел, чтобы дети ощутили всю радость этого путешествия через Атлантику.
— Вы счастливы? Счастливы?
Он не знал, произнести ли эту фразу с мелодикой вопроса или восклицания, настолько безучастны были лица детей.
«Мир вокруг никогда ни настолько благополучен, ни столь горестен, каким мы его представляем».
Но до чего же чудесно смотрелись дети на фоне юного, игривого, неистощимого на выдумки, изобретательного моря! Эти водные просторы нужно видеть ребяческими глазами, думал полковник. Гребешки волн, сплетенные из тончайшего кружева, наверняка удручены, когда на них бросают взгляды зрелые мужчины и уже состоявшиеся женщины. Вот если бы на всем этом судне были одни лишь дети, которых я вызволил из клетки недалеких, ограниченных родителей! Вообразить только — на борту, от края до края, среди мачт и снастей, похищенная ребятня, окутанная морским счастьем! Впрочем, помню один такой корабль, и я тогда был капитаном...
Мимо Бигуа, не заметив его, прошла Марсель. Девочка смотрела вдаль, и на ней было белое платье. Никогда еще она не казалась полковнику такой юной и нежной.
«В сторону мысли, хоть ненадолго! У океана свои законы! Сейчас самое время подчиниться воле волн и выкинуть любовь из головы!»
Полковник встал и окунулся взглядом в море, смотрел, как волны набегают, растворяются друг в друге.
Движение воды надолго увлекло его от мыслей. Волны, морская пена, осколки света и дельфины, которые показывались над синевой и потом исчезали в глубине, словно бы заменили для Бигуа мысли, стали ими. Потом полковник думал о пассажирах, завороженных, как он сам, перекатами на глади, об их смутных желаниях — этих стрелах, что летят мимо цели днем и ночью и беспорядочно рассеиваются по соленому океану, так и не достигая горизонта.
Очнувшись от грез, навеянных морем, где взгляд может скользить в бесконечность, не встречая преград, Бигуа вернулся в каюту (в свою келью, подумал он) и вытянулся на кушетке.
Полковник посмотрел на квадратное зеркало, висевшее над раковиной. Оно показалось ему очень квадратным. Дверная ручка была овальной, гладкой, обтекаемой. Очертания графина с водой — резкими и напористыми. Тюбик зубной пасты, кисточка для бритья, зубная щетка словно выпрыгивали наружу из своих контуров. Раздувались в объеме. Белизна стен колыхалась от вращения спиралей света и отблесков моря, становясь от этого еще более пронзительной и явной, — на суше она никогда не бывает такой нарочито белой. Предметы обретали особую выразительность и значимость, во весь голос заявляли о себе и гордились своей мощью — похожее впечатление иногда возникает от литографий. Все вещи вокруг говорили морю: мы существуем. Да, я всего лишь фабричный графин, один из многих, но здесь, посреди океанских просторов, вблизи ущелья Романша, я существую, я существую, я существую.
— Ну а ты кто?
— Я? Я человек, который плывет в Америку. По-настоящему, взаправду плывет в Америку, и Америки в нем все больше и больше!
Полковник машинально взял свой бумажник и раскрыл его, как он часто делал просто по привычке, чтобы чем-то занять руки или сменить курс мыслей. Перебрал лежавшие в нем бумаги.
«Вот квитанция об оплате и билет на поезд для Эрбена, которого мы впустую прождали на вокзале д'Орсе. Я хотел познакомить его с королевством Атлантики, а он так и не решился покинуть Париж!»
Бигуа представил, как приедет к матери в Лас-Делисьяс с приемными детьми.
«Они назовут меня своим духовным отцом, как я научил их».
Снова встретиться! Три недели путешествия, и он встретится с матерью — с матерью! — с сестрами и братьями. В Париже все они жили разве что у него в голове, бестелесные и с замершим дыханием жизни, съежившиеся в крошечную точку где-то за океаном. Дом полковника по-прежнему был там, под синим-синим небом, со своим извечным укладом, без единой трещины. В Лас-Делисьяс Бигуа опять услышит под окном своей комнаты, точь-в-точь как десять лет назад, кудахтанье кур, которых торговец крепко сжал под мышкой и несет на кухню!