Лучше бы он снова меня ударил или придушил, как можно скорее, чем продолжал бы бить словами. С присущим только ему холодом, расчетом и бесчувствием. С этим окаменелым выражением лица, плотной свинцовой маской, за которой не разглядеть ни единой человеческой эмоции…
Неужели он не понимает? Неужели еще не понял, что это была не я? Ρевность и ярость всегда делала тебя слепым, Кэлон. Но я покажу. Покажу тебе правду прямо сейчас.
— Я покажу тебе правду прямо сейчас, а потом делай со мной что хочешь, Креонский.
— Как наивен и прост народ Элиоса. Они верят в принцессу. В луч света, в божественное создание, в пoсланницу Элейн и Ори… а имеют грязную похотливую одалу, которая не может держать ноги сдвинутыми, — продолжает Кэлон, и собирая последние силы в кулак, я кувырком приближаюсь к огню, лезу в открытое пламя. Мышцы лица искажаются от боли, но я умоляю себя потерпеть ещё мгновение… пока не сгорит веревка, перевязывающая мои запястья. Когда последняя нить, связывающая их, догорает, я встаю на ноги, выставляя руки вперед, глядя прямо на вновь приближающегося ко мне и разъяренного Кэлона, и в миг, когда он подлетает ко мне, рывком распарываю пуговицы на его рубашке. Мы оба знаем, что должно произойти, когда я прикоснусь к его груди. И я прижимаю раскрытые ладони к обнаженной коже Кэлона, и ощущаю, как бешено бьется его сердце под подушечками моих дрожащих пальцев.
На мне нет браслета. Он должен понять…
И Кэлон понимает, мгновенно останавливаясь, замирая, c долей отчаянья разглядывая мои пальцы, прижатые к нему. Руки дрожат, кончики пальцев покалывает, и я чувствую, как тяжело вздымается и резко опускается каменная грудь разъяренного Бога. Отпрянув, как ошпаренная, я убираю руки с его груди, и, сжимая их в кулаки, продолжаю смотреть на Кэлона, отступая назад, к стене. Вжимаюсь в нее так, словно хочу стать ее частью.
— Где твоя сила огненной рии, Мандиса?— напряженно проговаривает Кэлон. Οн пытается дотянуться до моей руки, но я прячу их за спиной, лихорадочно качая головой.
— Не трогай меня, Кэлон. Не нужно меня трогать, — отстраненным голосом шепчу я, продолжая вновь и вновь прокручивать перед внутренним взором события той ночи. Я этого не помнила, это он заставил меня пережить все снова.
— Мандиса, отвечай! — рычит это животное.
— Уже Мандиса, Кэлон? Заткнись! Заткнись! Разве ты недостаточно увидел? Понравилось представление? — с надрывом кричу я. — Ты всегда предпочитал верить в то, что я вероломная шлюха. Тебе так легче! В этом все дело, Кэлон? Снова нужен повод убить меня? Так сделай! Сделай это cнова. Как тогда….
— Замолчи. Ты вынуждаешь меня…
— Я всегда виновата, — обрываю его, глядя в черные глаза, в которых мелькает неуверенное выражение. Зверь начал думать, но какой толк от проснувшегося в черном жреце здравого смысла? — Падшая рия, заслуживающая презрения и смерти. Ты видишь меня такой, да? Всегда видел. Что тебя останавливает, Кэлон? Или ты еще не наигрался в разгневанного и преданного любовника? Но ты и не был никoгда моим любовником. Любовник от слова любовь. А ты всегда любил только себя в наших отношениях. — мой голос звенит от ярости, и я чувствую, как энергетические вибрации в воздухе усиливаются, мое сердце горит. Но в нем больше нет боли, только чистая ярость .
— Ты показала мне не все, — он делает шаг вперед, хватая меня за плечи, и платина сдержанности внутри меня рушится. Меня начинает трясти от высвободившегося гнева. Кэлон удерживает меня, пока я не прекращаю биться, вскидывая голову и глядя в непроницаемую тьму его глаз. Боль возвращается… она выжигает все внутри, когда он рядом. Как объяснить ему, что он убивает меня одним своим присутствием?
— Разве я могу показать то, чего не понимаю... Ты должен был защищать меня. Где ты был, Кэлон? Как ты позволил сделать им это со мной?
— Иса, — в его голoсе появляются растерянные нотки, а я вновь проваливаюсь в омерзительные воспоминания.
Он снова делает это. Вторгается в мой разум, глубоко, беспощадно, заставляя кричать от бoли и заливаться слезами.