Прятать эмоции, боль и гриффиндорскую храбрость за занавеской лжи, которую Малфои хотели видеть. Единственное чувство, что неугасаемо разгоралось внутри, — это злость.
Происхождение её было понятным, ведь невозможно жить в логове зла и не стать частью его планов. Оно поглощало, манило и пленило, обещая возмездие.
Иногда она злилась просто так, на собственные мысли, на себя или на вытертую до дыр половую тряпку. В такие моменты она чувствовала себя одинокой и брошенной. Ей не с кем было поговорить, чтобы излечить себя от черни. Не на кого покричать, чтобы выплеснуть негативные эмоции…
Пару раз она умудрилась поругаться с портретом Абраксаса Малфоя.
Старик настолько был недовольный собственным сыном, что соизволил говорить с грязнокровкой, которую «этот негодный паршивец» поселил в родовом имении.
Гермиона слушала обвинения и оскорбления в свой адрес, но в один момент рассердилась и выругала Люциуса перед портретом его отца.
Ей стало легче.
Абраксас побледнел, если портреты вообще способны на такое…
Огонь вспыхнул в камине, и дрова по-домашнему затрещали, опаляемые ярко-оранжевым пламенем. Оранжевый свет закружил хороводом теней по стенам, а Гермиона наблюдала за ними, лёжа на полу.
По крайней мере, она в тепле. Теперь понятно, каким образом зажигался камин.
«По крайней мере…» — излюбленная ею фраза за последние полгода. Эти слова объясняли и оправдывали многое, вселяя надежду на что-то лучшее для гриффиндорки.
Хотя она ни на шаг не продвинулась к тому, чтобы сбежать из этого места. Гермиона пошевелила шеей, повернув голову в сторону окон. Со злости резко приложилась к полу, так что бровь пронзило тупое онемение.
Так надо.
Злость и боль. Чувства, которые помогали ей выжить здесь.
Теперь ей оставалось смотреть на окна, ожидая рассвета и благословенного исчезновения пленяющей сетки. Кажется, ночь будет длиной, и она снова сможет обо всём на свете подумать.
Сама того не подозревая, Гермиона уснула на твёрдом и таком неудобном полу. Её мысли заглушила злость, которая оголила усталость.
Ей снится сон, будто огненный круг, что так похож на шар для прорицаний, окутывает её своим сиянием. Облачает в ярко-белый свет, который ложится на кожу, словно невесомая одежда лесной феи. Но от такой заботы не становится тепло. Напротив, её тело охлаждается, принимая холод облачения. Гермиона смотрит на себя и не узнаёт, ей кажется, что этот свет меняет её внешне, делая более высокой. Конечности вытягиваются, волосы становятся короче, плечи шире…
Она задыхается, хватает воздух и втягивает частички свечения в себя, пытается кашлять, поскольку ощущает, как свет замораживает горло.
Вместе с болевым шоком и паникой она осознаёт, что свет оставляет её тело, формируясь в круг. Он образовывается напротив её груди, и осознание тонет вместе с надеждой на спасение. Шар движется к ней медленно и настойчиво.
Отчего-то Гермиона не может сдвинуться с места, она словно прикована к земле. Пытается поймать руками, но руки проходят сквозь свет. И вместо чего-то материального она ощущает покалывание на ладонях. Это словно пытаться поймать воздух: вот он есть, везде, вокруг нас, но поймать его или ощутить тактильно — невозможно.
Меж тем шар касается солнечного сплетения и Гермиона ощущает давление тепла. Обжигающий жар стремится прорваться в её грудную клетку чтобы, без сомнений, лишить её жизни. Расплавить, сжечь или поглотить…
Она пытается кричать, но собственный голос отказывает ей в таком удовольствии, и ей остаётся наблюдать, как раскалённая лава входит в тело, наполняя его новыми ощущениями, неведанными до этого момента.
Вместе с болью приходит осознание мира, порядка вещей и правдивости всех поступков. На фоне этого Гермиона ощущает прилив энергии, сил и веры.
Последние белые частички преодолевают ткань и прячутся за одеждой, оседая в груди. Последняя вспышка света появляется из её тела. И этот свет ослепляет всё вокруг, так что Гермиона жмурится, не в силах прикрыть глаза. Жжет, очень жжет внутри, и Гермиона уверена, что сейчас она вспыхнет, потому что по-другому просто не может быть.
Каким-то чудом её руки приходят в движение, удивительно, но они стали такими, как прежде. Гермиона пытается расстегнуть платье, чтобы освободить себя от оккупации огненным шаром, но тело не поддаётся, отказываясь выпустить то, что навсегда будет в ней.