— По отношению к тебе, Грейнджер, я хороший. — Малфой подхватил её подбородок рукой, вынуждая смотреть в глаза. — И знаешь почему?
Она покачала головой из стороны в сторону.
— Потому, что я разрешаю тебе жить!
Её ноздри раздулись от воздуха. Гермиона глубоко вдохнула, позволяя слезам оросить сухую кожу на лице.
Слова Малфоя прозвучали очень жестоко. Слишком уверенно, словно у неё действительно не было выбора. Будто у неё не было будущего, кроме смерти.
Она всхлипнула, выходя из оцепенения и стараясь отступить назад. Малфой не держал, лишь напоследок провёл большим пальцем по щеке, ловя слезинку.
Гермиона не сразу поняла, что произошло, поэтому внимательно смотрела, как он медленно подносит палец к губам и аккуратно слизывает солёную жидкость.
Она застыла, словно зачарованная. Этот жест казался невыносимо притягательным.
— Нет ничего искуснее вкуса боли, — ехидная улыбка появилась на его лице.
И почему-то осознание того, что он точно знал, о чём говорит, свалилось на Гермиону.
В который раз…
Она понимала, что Малфой даже для неё не хороший.
Она не смела повернуться к нему спиной, слишком опасно и опрометчиво было принимать столь беззащитное положение, поэтому Гермиона медленно отступала назад, туда, где, по её мнению, должна быть дверь, чтобы выйти из этой давящей на неё атмосферы.
Малфой наблюдал. Он молчал и находил Гермиону слабой и разбитой, и в его искажённом представлении она казалась красивой… Её страх… её слёзы… её разум… красивые и запретные.
Пока что.
Драко смотрел молча, опасаясь напугать Грейнджер ещё больше. Он вникал в её состояние, перенимал настроение и, как ни странно, понимал её.
Отголоски прошлого напевали в его памяти грустную песню о том периоде, когда он сам оказался в плену системы. Когда ему не дали выбора, а поставили перед фактом, нацепив табличку с именем господина. Когда-то и он был в плену…
Сознание смеялось в голос.
Он был в плену в собственном доме, под присмотром отца и сумасшедшей тётушки Беллатрисы. Как хорошо, что Лорд сослал её в Голландию на задание. Одно Рождество без этой сумасшедшей истерички — отличный подарок для Драко.
Малфой смотрел, как Гермиона закрывает за собой двери, всё так же, не разворачиваясь. Он готов был поспорить, что Грейнджер никогда больше не будет стоять к нему спиной, она ему не доверяет.
«Ха! Будто до сегодня она тебе доверяла.
Нет-нет. Не так. Она боится.
Вот и хорошо.
Страх вырабатывает рефлексы и обостряет инстинкты».
— Локи, — эльф образовался перед ним, — я хочу, чтобы ты снова следил за Грейнджер.
— Да, хозяин, — Локи склонил голову в положительном жесте. — Мне наложить чары безопасности на её комнату?
Драко набрал полную грудь воздуха:
— Нет. Я сделаю это сам.
Локи растворился в воздухе, а Драко повернулся к столу, на котором стояли остывший завтрак и кофе. Только сейчас он заметил, что забыл застегнуть несколько верхних пуговиц на рубашке.
* * *
Гермиона не шла, она летела в своё убежище, желая запереться под десятью замками и больше никогда, никогда не покидать комнату.
Находясь здесь, в мэноре, она всегда таила надежду на спасение. Но время шло, месяц сменялся новым, а она не находила выхода. За ней никто не приходил и никто не помогал. И что теперь? Теперь ей открытым текстом было сказано, что живёт она благодаря Малфою.
Её жизнь была в его руках, и по его «доброте душевной» она всё ещё дышала.
Дверь громко хлопнула, отскочив от второй половинки, но Гермиону это не заботило.
Она пробежалась к кровати и упала лицом вниз, уткнувшись в серое покрывало.
Слёзы — проявление боли, терзаний и сомнений — так бесстыдно намочили ткань. Грейнджер подложила руку под голову, позволяя солёной жидкости и дальше капать на постель.
Её чувства были задеты, эмоции обнажены, и она не желала этого скрывать. Не теперь и не сейчас, когда осознание смерти впилось в её кожу и разъедала тело.
Неведомо, сколько она вот так пролежала, выплакав все слёзы.
Но в какой-то момент времени Гермиона почувствовала облегчение.
Нужно было раньше так делать. Хотя плач никогда не был её любимым средством для психологической разрядки.
После истерики и самобичевания наступил период спокойствия, вместе с которым у неё появились мысли. Разум возобновлял работу, прогоняя уныние и пессимизм.
Появилось стойкое ощущение, что она упускает что-то незначительное, но очень важное для себя.
Гермиона слезла с постели и подошла к стулу, на котором была мантия, оставленная Теодором. Она накинула её на плечи, как часто делала, когда ей было холодно.