Перекрыть поступление воздуха и просто удавить своим членом, уверенна, это необычная смерть для грязнокров….Мерлин!
Он толкнулся до самого горла, задевая язычок, и в её рот попала порция вязкой жидкости. Лёгкое поступательное движение - и ещё выделения, которые заполнили рот, не давая возможности выплюнуть или вдохнуть воздуха. Она стала кашлять и давиться от обильного выделения семени, которое заполнило полость рта.
Люциус цокнул языком и только теперь обратил внимание на Гермиону. Девушка содрогалась от рвотных позывов и потуг к кашлю.
— Глотай. — Глухой голос подсказал ей решение проблемы, и Грейнджер последовала совету.
Ведь это был совет, а не приказ?
Малфой отпустил её волосы и убрал руку от носа. Волшебница упала на ягодицы, прикрывая себя руками. Неприятный привкус семени только сейчас стал ощутимым и тошнотворно-неприятным.
Грейнджер уткнулась лицом в ладони и заплакала.
— Для первого раза не плохо, — застёгивая ширинку, отозвался Малфой, словно ей нужна была его оценка.
Слюна капала на её руки вместе со слезами, Гермиона плакала в голос, наплевав на то, что Люциус всё ещё рядом с ней.
Она почувствовала давление на дёсна и испытала долю облегчения от того, что зубы снова возвращались на свои места. Лёгкое мановение тёплого воздуха коснулось тела гриффиндорки, и она с удивлением осознала, что маг высушил её одежду. Грейнджер перевела взгляд на штаны, которые по мановению палочки были высушены и отлевитированны к ней. Поправив ткань, девушка принялась надевать их вместе с бельём. Старалась не смотреть на Люциуса и тем более не провоцировать его своими словами. Теперь Гермионе хотелось закрыть рот и никогда не открывать его при нём. Волшебница поднялась на ноги и быстро подтянула штаны, отвернулась от мага, придерживая разорванную кофту. Меньше всего Грейнджеор хотела видеть сейчас Люциуса перед собой. Она заметила возле постели чашку с водой и кусок хлеба — долгожданная еда. Но её радость развеялась вместе с ужином в воздухе. Гриффиндорка повернулась к Малфою и вопросительно посмотрела на него.
— Никакого ужина. Ты ведь уже покушала, — елейный голос мага обухом ударил по голове, призывая жар к щекам и посылая понимание его слов в центр мозга.
Гермиона открыла рот, чтобы хоть что-то ответить: обвинить, оскорбить или обозвать его, но Малфой её опередил:
— За дерзость. Полагаю, достойное наказание. — К большому удивлению, в этот раз Люциус разговорчив и довольно терпелив, раз не использует пыточных заклятий на ней.
Взмах палочки - и матрас на её кровати рассеялся в воздухе. — А это, для закрепления материала.
Гермиона смотрела на то, как Малфой направляется к выходу, и старалась совладать со своими эмоциями. Останься Люциус здесь ещё на каких-то пять минут, и она точно воспряла бы духом и с новыми силами накинулась бы на него, чтобы отомстить за всё. Но сейчас гриффиндорка смирно стояла на месте и была точно уверенна в том, что ей обязательно представится такая возможность.
И всё-таки смелость стала просыпаться в ней, поскольку Гермиона не выдержала.
— Вы плохой человек, Люциус Малфой.
Мужчина остановился и несколько секунд стоял к ней спиной, затем медленно повернулся и одарил Гермиону лёгкой ухмылкой.
— А ты теперь плохая девочка, — в его глазах блеснул похотливый огонёк, который хотелось погасить, выцарапав глаза магу, чтобы больше никогда не увидеть этот многозначительный взгляд.
Глава 10 Перемены
Гермиона сидела на кровати, поджав колени к груди и облокотившись о стенку. Её взгляд был пустым и отсутствующим, мысли путались и сменялись одна за другой, не давая возможности сосредоточиться на чём-то одном. Все события произошедшие сегодня днём казались дурным сном, не стоящим внимания. И всё-таки она раз за разом возвращалась к ним, соскальзывая с более приятных воспоминаний, которые гриффиндорка нарочно выуживала из недр своей памяти.
Поначалу она корила себя за то, что произошло, наивно полагая, что причина всех её бед в ней самой. Затем, Гермиона пришла к выводу, что виноваты Макнейр и Малфой. Но в итоге, всю свою злость гриффиндорка переметнула на Люциуса. Он был повинен во всём. Он, как та чёртова курица или яйцо в вечной дилемме о том, кто был первым.