«Дура! А совы для чего, а каминная сеть?»
За эти месяцы она отвыкла от волшебства, поэтому рассуждала скупо, словно маггл, который только что узнал о волшебном мире. Скорее всего, это личная встреча. Ей хотелось бы вернуться и подслушать разговор, но всё-таки нужно было отнести поднос на кухню. И это значило, что она снова будет проходить мимо гостиной.
Хоть бы двери были закрыты…
Только подумала Гермиона, как и вправду увидела прикрытую дверь, из-за которой доносились голоса. Наверное, это дружеские посиделки, иначе они бы наложили заглушающие чары на помещение.
И всё же, Паркинсон в компании Малфоя-старшего. Интересно, знает ли об этом Малфой-младший? Непонятно, конечно, причина, по которой Панси пришла к Люциусу, но отчего-то Гермиона считала, что это встреча слишком личная. И ей казалось что Панси слишком беспечно поступает, приходя к Люциусу именно тогда, когда его сын дома. Гермиона помнила, как Паркинсон бегала за Малфоем ещё в школе, питая надежду на то, что они будут встречаться, но её старания не увенчались успехом.
«А что теперь? Она бегает за Люциусом? У кого-то пунктик по Малфоям…»
Гермиона улыбнулась эльфу, отдавая поднос, а в ответ увидела серьёзную моську. Эльфам запрещено было разговаривать с ней без надобности, картины её попросту игноририровали, и помимо приказов Люциуса, Гермиона не слышала человеческой речи.
С этим нужно было что-то делать.
Либо найти себе собеседника, чтобы окончательно не одичать и не забыть каково это, вести разговор с человеком, либо просто сбежать из этого склепа к нормальным людям.
Для Гермионы проживать в Малфой-мэноре — всё равно, что находиться в склепе. Она словно живая душа в заточении монолитных стен, которые отбирали у неё энергию и жизненные силы. Она никогда не думала, что пышность оформления такого большого дома может навевать тоску и уныние. По праву сказать, Гермиона была рада тому, что у неё есть обязанности, иначе она умерла бы со скуки. Интересно, как тут жила Нарцисса Малфой? Не могло же быть такого, чтобы леди убиралась в доме. Гермиона представила Нарциссу, моющую полы в шелковом платье и парадной мантии, с обилием украшений, надетых на ней. Гермиона улыбнулась, описывая в уме представленное действие:
«Массивная брошь в виде пера подчёркивала изящество дамы, которая, присев на корточки, мыла пол в парадном холле. Падающие лучи солнца освещали трутовицу, а бриллиантовая брошь отбрасывала блики на мокрый мраморный пол...»
Гермиона сбилась с мысли, доходя до приоткрытой двери в гостиную, от которой слышался шум развязного слизеринского разговора. Она остановилась в метре от двери и прислушалась.
— …И эти глазищи! Большие, напуганные и такие невинные, — заплетающимся языком воодушевлённо говорил Гойл, — а тело! Тело-то какое! Я тебе говорю, Драко, лучшими любовницами, чем грязнокровки, могут быть только грязнокровки, — сказав заумную фразу, он громко засмеялся.
Гермиона скривилась от услышанного, приложив руку к груди, и машинально взяла кулон пальцами. Она прокрутила украшение, силясь уйти, но простое любопытство и жажда услышать хоть кусочек разговора пригвоздили её к месту.
— Зависит от девушки, — лениво проговорил Блейз, а Гермиона почему-то мысленно согласилась с ним, кивнув. Только под его словами она подразумевала: «Зависит от парня».
— Не-е-е-т, — протянул Гойл, — нужно просто брать и трахать. Дарить ей наслаждение своим членом, — послышались протяжные «у-у-у» от слизеринцев и короткие смешки, — как она стонала, вы бы слышали, как она кричала, — перекрикивая смех, распинался он. — Так же, как они все стонут подо мной.
— А ты не задумывался о том, что, может быть, они стонут от облечения, что всё закончилось? — без тени насмешки спросил Нотт.
Кажется, все парни разразились весёлым смехом, поддакивая и повторяя слова Теодора.
Гермиона тоже широко улыбнулась от реакции Нотта на хвастовство Гойла. Весь разговор ей казался абсурдным, поскольку был похож на монолог. А ещё она считала, что только мальчики-подростки могут вот так бравировать своими любовными похождениями, пытаясь впечатлить друзей. И, тем не менее, она стояла у двери и слушала искренний смех слизеринцев.
Она слышала, как Малфой смеётся, чему удивилась. Его хрипловатый смех выделялся на фоне остальных и звучал довольно необычно. Удивительно, но Гермиона никогда раньше не слышала, чтобы он смеялся, вот так искренне и от души. Надо же, даже убийцы могли испытывать веселье и беспристрастно жить дальше.