— Ты чудовище! — до хрипа в горле, прокричала гриффиндорка.
Малфой снова подошёл ближе, его лицо посуровело, но Гермиона не боялась его теперь, когда её гнев и обида затмевали разум, окутывая его пеленой бесстрашия.
— А ты? — Гермиона в удивлении уставилась на него, — Кто тебе дал право вытирать память собственным родителям? Наличие умения колдовать, не даёт тебе права отнимать память, о собственном ребёнке, у магглов, — её самоконтроль, гордость и все человеческие качества валялись у ног слизеринца, позволяя ему топтаться по себе.
Малфой широко улыбнулся, наблюдая, как Грейнджер очередной раз испытывает шок. Он повёл рукой в воздухе, Гермиона почувствовала, как тепло коснулось её рук и начало разогревать кожу.
— Я… — он сделал паузу, обдумывая дальнейшие слова, — я проявил милость к тебе, грязнокровка. А ты, именуешь себя ведьмой, так могла бы сопротивляться!
Последние его слова потонули в её всхлипе и бурном потоке слёз. Гермиона смотрела в сторону, не решаясь смотреть на собственные руки, которые жгло так, словно она попала в ад и подверглась сжиганию.
— На этот раз, не заживёт за ночь, — холодный голос еле достигнул разума, заставляя его работать с двойной нагрузкой, — будешь думать обо мне, — с последними словами дверь громко хлопнула и Гермиона решилась посмотреть на руки.
Кажется, боль немного отступила, с момента, как Малфой покинул комнату.
«Чтобы ты всю ночь думала обо мне».
Знакомые слова Люциуса Малфоя, после применения похожего заклятия, всплыли в памяти.
Она зажмурила глаза, смаргивая горькие слёзы. Несколько капель упали на обожжённые руки, и Гермиона всхлипнула от мученической боли. Руки по кисть, покрыты волдырями, а в местах, где их нет, кожа ярко красная, будто конечности варили в кипятке, словно раков.
Будь он проклят, чёртов хорёк!
Кое-как она улеглась в постель, выставив руки над одеялом и, опёршись на локти, держала их в вертикальном положении всю ночь так и не уснув. Она перебирала воспоминания, пытаясь найти прогалину, но так и не поняла, какой момент Малфой изъял из её памяти.
Чувство собственной вины за то, что она позволила Малфою, давило тяжёлым грузом на грудь.
Его руки…
Скорее всего он просто хотел задеть её, унизить и напугать, но в какой-то момент ей стало приятно. Ощущение тёплых рук на собственном теле — отзывалось податливостью и умиротворением в душе. Смелые и настойчивые движения его рук вызвали чувства иного рода, от которых сбилось дыхание и пропало желание отбиваться.
И она почти сдалась, расплавилась, как сахарная вата под водой.
Теперь Гермионе стыдно. Стыдно до злости за собственные слабости и потерю себя в его доме.
В какой-то момент, она поняла, что Малфой вторит ей, её дыханию мутному взгляду. Его жестокий план перестал быть жестоким, вызвав у неё приятные чувства. Он провалился с треском, когда Гермиона увидела, что и Малфой поддался ощущениям собственного тела, почти отключив разум.
Это безумие, чистой воды. Она рассмеялась бы так громко, что окна полопались бы от звуковых волн, но вместо этого ровно лежала на кровати, ощущая, как энергия внутри неё бурлит не находя выхода.
— Люмос, — прошептала Гермиона, не вербально наколдовав небольшой светящийся шар над постелью.
Догадки оправдались, стычка с Малфоем насытила её энергией чистой и первозданной, как сама природа.
Гермиона не умела питаться чужой энергией, отнимать у волшебника энергию — никогда не считалось хорошим жестом. Это сродни преступлению, за которым следует разрушение собственного Я. К тому, же для таких манипуляций нужна палочка и знание определённых заклинаний.
Она посмотрела на мерцающий огонёк и улыбнулась, даже от пререканий с Малфоем можно получить выгоду. И если это не вдохновение, то что?
Что заставило её дух воспрянуть и найти силы для возрождения энергии, которая с каждым месяцем в плену, только слабела.
Гермиона ещё долго думала о событиях прошедшего дня, разбирая каждую фразу по словам и смысловой нагрузке.
И таки Пожиратель был прав, она вспоминала его до рассвета, недобрыми словами, ментально посылая проклятия и призывая карму к действию, пока медальон не начал нагреваться, по призыву Малфоя-старшего.
* * *
Удивляло то, что Люциус смягчился со временем. Гермиона задавалась вопросом, то ли он свыкся с присутствием магглорождённой в своём доме, то ли развлечения с Панси так хорошо на него подействовали?
За прошедшие месяцы маг почти не наказывал её, лишь иногда ругался матом, кляня её, на чём свет стоит.