— Ты медлителен, щенок, — говорил он. — Скорость — жизнь.
Годы шли, я учился. Он бил меня, пока я не стал быстрее — не как он, но быстрее, чем был. Я рвался к нему, когти мои росли, зубы искали его шею, но он был тенью, уходящей от света. Однажды я задел его — когти рвали его серую кожу, кровь его, чёрная, как смола, капнула на камень. Он улыбнулся, впервые без насмешки, но ударил меня снова, швырнул в скалу.
— Стойкость, — сказал он. — Ты слаб, пока ломаешься.
Я вставал, кости трещали, но держали. Он учил меня терпеть — холод, боль, голод. Я дрался с ним, проигрывал, но рос. Его туман слепил меня, его шепот ломал мой разум, но я учился держать свой. Годы текли, как реки, зима сменяла зиму, и я становился твёрже. Лада мелькала в мыслях — её яд, её голос, — но я гнал её прочь. Она — тень прошлого, он — сила настоящего.
Он учил меня не только телом, но тьмой. Тени мои росли — я тянул их, как он показал, и они слушались, дрожащие, но живые. Шепот мой стал глубже — я говорил, и звери в горах падали, разум их гас. Он смотрел, кивал, но бил меня снова.
— Ты берёшь крохи, — говорил он. — Научись ломать их суть.
Охота стала моим испытанием. Он повёл меня через степи, где кочевники жгли костры и пели про коней. Становище их было большим — десяток шатров, кони фыркали, люди смеялись. Я чуял их — кровь их горячая, терпкая, запах их жизни манил меня. Он стоял в тени, глаза его белели, когти блестели.
— Бери их, — сказал он. — Но не как зверь. Ломай их разум, пей их суть.
Я крался к ним, ночь укрывала меня, как плащ. Костры их горели, тени плясали на шатрах. Я поднял руку, тени мои поползли — слабые, но цепкие, — гасили свет, шевелились у ног спящих. Я шептал, тихо, глубоко: «Идите… ко мне…». Первый — воин, стерегущий коней, — встал, копьё выпало, глаза его помутнели. Он шёл, шатаясь, я схватил его, зубы нашли шею, кровь текла, горячая, солёная. Я пил медленно, как он учил, чувствовал его — его силу, его память о степи, его ярость.
Вторая — женщина, поющая детям, — услышала мой шепот. Она встала, песня её оборвалась, глаза её видели кошмары, которые я дал ей. Тени мои обвивали её, держали, пока я пил. Кровь её была сладкой, мягкой, я брал её тепло, её голос, её страх. Становище ожило — крики, топот, копья блестели. Я шептал громче, голос мой стал глубже, чем ветер, — он ломал их разум, гнал их ко мне. Третий — мальчишка, бегущий к шатру, — упал, кричал, видя очередные иллюзии. Я пил его, кровь его молодая, живая, текла в меня, сила его невинности грела меня.
Они окружили меня, копья рвались к груди, но я был быстрее. Его уроки — скорость, стойкость — держали меня. Я рванулся, когти рвали горло четвёртого, кровь брызнула, тени мои гасили костёр. Пятый махнул копьём, я уклонился, как он учил, — не волком, а тенью, уходящей от света. Зубы мои нашли его шею, кровь текла, я брал его гнев, его крик. Шестой и седьмой бежали, но шепот мой догнал их — они упали, разум их сломался, я пил их, чувствуя их песни, их степь.
Вождь их вышел, топор в руках, голос его гремел. Я шептал, тени мои рвались к нему, но он держался, разум его был твёрд. Я рванулся, скорость моя била его, когти рвали грудь, кровь хлынула, я пил, смакуя его силу, его волю. Становище стихло, шатры горели, кони ржали, люди лежали — белые, с гримасами ужаса, которые я оставлял. Я стоял над ними, кровь их текла во мне, тени вились, шепот мой гудел в ночи.
Он вышел из тени, смотрел, молчал. Глаза его белели, улыбка его была острой, как нож.
— Ты учишься, — сказал он, голос его гудел, как камни в глубине. — Но ты всё ещё слаб.
Я кивнул, кровь кочевников грела меня, сила их текла в моих венах. Я видел его — туман его, скорость его, шепот его — и знал: я далёк. Но я рос. Лада и её яд, Гордей и его травы — они были ничем перед тем, кем я становлюсь. Годы шли, он ломал меня, учил меня, и я вставал.
Я вернулся к алтарю, тени мои следовали за мной, шепот мой гудел в камне. Он стоял, смотрел, ждал. Его сила — буря, моя — искры, но я горел ярче, чем раньше. Я — Кровяной князь, и я стану больше. Его уроки — боль, его охота — урок, и я иду дальше. Он учил меня ломать, брать, быть тенью. И я учился.
Годы ломали меня, как ветер ломает скалы, но я вставал — сильнее, твёрже, острее. Его когти рвали мою кожу, его шепот гудел в моих костях, его глаза — белые, как смерть — смотрели сквозь меня. Я учился у него — скорости, стойкости, теням, шевелящимся у моих ног, шепоту, ломающему их разум. Он был тенью, старше гор, старше моей жажды, и я пил его уроки, как кровь. Кочевники падали подо мной, их суть текла в меня, но он говорил: «Ты берёшь крохи». Я хотел больше. Я хотел стать бурей, как он.